Форд Форд – Каждому свое (страница 17)
Тидженс всегда гордился умением быстро обдумать дело и после забыть о нем. Генерала он слушал краем уха. Обвинения в его адрес были ужасными, но Тидженс знал – если упорно молчать, слухи постепенно стихнут. А если в клубах и прочих приличных местах продолжат говорить о нем ерунду, то пусть лучше считают его самого распутником, чем его жену развратницей. Это было вопросом мужской гордости, очевидным выбором для английского джентльмена. Если бы Сильвию было не в чем упрекнуть – как и его самого, то он, разумеется, оправдался бы, по крайней мере, перед генералом. Однако он, проявив благоразумие, не стал оправдываться слишком рьяно. Генерал поверил бы ему. Но у него были веские причины. Речь шла не только о его гордости. Был еще ребенок, живущий у сестры Эффи. Для мальчика распутный отец гораздо лучше, чем гулящая мать.
Генерал разглагольствовал о прочности приземистого замка, который поблескивал на солнце на равнине слева. Так, мол, уже не строят.
Тидженс возразил:
– Вы глубоко заблуждаетесь, генерал. Все замки, построенные вдоль этого побережья в 1543 году Генрихом VIII, возводились на скорую руку. Судя по летописям, Дил, Сэндгейт, Рай и Гастингс были слеплены за один год.
– Ты неисправим. Все на свете знаешь, – рассмеялся генерал.
– Сами взгляните на это безобразие. Фасады из кайенского камня, принесенного морем, а остальное – булыжник и всякий мусор. Или вот еще. Всем известно, что британские полевые пушки лучше французских, не так ли? Об этом говорят в парламенте, в газетах, кричат со всех трибун, и публика верит. Но на самом деле наши пушки крошечные и выстреливают всего около четырех снарядов в минуту, а французские семидесятипятки оснащены дульным тормозом для предотвращения отдачи. Кто, по-вашему, победит?
Генерал выпрямился на сиденье.
– Откуда, черт возьми, ты все это знаешь? – воскликнул он. – При чем тут пушки?
– При том, – пояснил Тидженс, – что сначала мы восхищаемся постройками Генриха VIII, а потом ввязываемся в войну, располагая допотопными пушками и скверными боеприпасами. Вы уволили бы любого своего штабного офицера, кто заявил бы, что мы не устоим против французов и минуты.
– Как бы там ни было, – заключил генерал, – слава богу, что ты не в моем штабе – ты бы меня за неделю с ума свел. А по поводу общественного мнения…
Тидженс не слушал. Он думал о том, что сброд вроде Сэндбаха не имеет понятия о мужской солидарности. Бездетная женщина с откровенно гулящим мужем, как леди Клодин, разумеется, уверена, что все мужчины изменяют.
– Кто сказал тебе про французские пушки? – поинтересовался генерал.
– Вы! Три недели назад.
Как и все остальные дамы. Они будут счастливы отыграться на нем за неверных мужей. Перестанут принимать? Ну и пусть! Бесплодные злыдни и гулящие евнухи! Вспомнив, что, возможно, не является отцом собственному ребенку, Тидженс застонал.
– Что я такого сказал на этот раз? – спросил генерал. – Фазаны действительно не едят кормовую свеклу.
– Нет-нет! Я просто вспомнил о налогах, – предоставил разумное оправдание Тидженс.
Но на душе у него было неспокойно. Никак не удавалось все обдумать и, разложив по полочкам, успокоиться. Он продолжал разговаривать сам с собой.
Достопочтенный мистер Уотерхаус любовался видом, стоя у большого полукруглого эркерного окна своей гостиницы. Увидев Тидженса, он приветственно махнул ему рукой. Считая Тидженса разумным человеком, мистер Уотерхаус надеялся, что тот поможет ему остановить преследование девушек. Сам он не мог действовать напрямую, но небольшая сумма денег или обещанное повышение могли бы помочь этим безумным женщинам и не допустить огласки сегодняшнего налета.
Это было делом несложным, поскольку достопочтенный министр бывал в клубных гостиных, а рядом в баре пили мэр, городской секретарь, местный начальник полиции, врачи и адвокаты. Договорившись предварительно, он мог спокойно зайти в бар пропустить стаканчик, к великой радости всех присутствующих.
Тидженс рассчитывал, ужиная наедине с министром, поговорить о финансовом акте, принятом лейбористской партией. Министр показался ему довольно приятным: не слишком глупым, не злым – разве что в шутках. Мистер Уотерхаус выглядел крайне усталым, однако оживился после пары стаканчиков виски, а яблочному пирогу со сливками и вовсе радовался, как ребенок. Нашумевший финансовый акт, до основания потрясший политические устои страны, совершенно не служил нуждам и чаяниям рабочего класса, однако мистер Уотерхаус, очевидно, искренне об этом не знал. Он с благодарностью принял многие поправки Тидженса в актуарных расчетах. За портвейном они пришли к согласию относительно двух основополагающих законодательных принципов: платить рабочим четыреста фунтов в год минимум, а промышленников, которые будут давать меньше, вешать. В этом закоренелый консерватор Тидженс и крайний левый радикал Уотерхаус пришли к общему мнению.
Проникнувшись простодушием и искренностью министра, Тидженс, не склонный ненавидеть кого бы то ни было, невольно задумался: отчего люди так хороши по отдельности и так отвратительны в массе? Возьми дюжину мужчин, приятных и интересных, преданных своему делу, собери их в правительство или клуб, и тут же начнутся угнетения, погрешности, сплетни, кляузы, вранье, коррупция и подлость. Не люди, а хорьки и шакалы. Да что там – обезьяны! Вот и все общество.
Тидженс и мистер Уотерхаус провели остаток вечера вместе.
Пока Тидженс беседовал с полицейским, министр курил дешевые сигареты на крыльце, а на прощанье настойчиво передавал наилучшие пожелания мисс Уонноп, прося ее прийти и обсудить право голоса для женщин в любой день в его личном кабинете в палате общин. Мистер Уотерхаус решительно отказался верить, что мисс Уонноп организовала набег без помощи Тидженса. «Женщине такое не под силу», – заявил он, прибавив, что Тидженс везунчик, а девушка – полный восторг.
Оказавшись в своей мансарде, Тидженс разволновался. Он долго ходил из угла в угол и наконец разложил пасьянс, чтобы отделаться от навязчивой тревоги и обдумать, как они теперь будут жить с Сильвией. Хорошо бы избежать скандала, постараться жить на свои средства, а главное – избавить ребенка от влияния матери. План был хорош, но трудно осуществим. Блестящий ум Тидженса производил расчеты, а руки перекладывали с места на место королей и дам, выстраивая последовательности.
Внезапное появление Макмастера произвело неожиданный эффект. Тидженсу стало дурно, в голове помутилось, комната поплыла перед глазами. Перед изумленным взглядом Макмастера он, залпом выпив свой виски, свалился в постель, едва осознавая, что его друг пытается ослабить ему воротник. Тидженс понял: он слишком долго подавлял бессознательные чувства, и теперь бессознательное взяло верх, временно парализовав и тело, и ум.
Глава пятая
– Ты слишком добра ко мне, Валентайн, – говорила миссис Дюшмен, поправляя крохотные цветочки в стеклянной чаше с водой. Цветочки в середине стола слегка разбавляли засилие серебряных предметов – высокие подставки с персиками, массивные вазы с розами, роняющими лепестки на камчатую скатерть. Главное укрепление громоздилось во главе стола – две огромные серебряные урны, внушительный серебряный чайник на треноге и несколько серебряных ваз с высокими синими, расправленными веером метелками дельфиниума. Комната для завтрака представляла собой длинную залу с высокими потолками, присущими постройкам восемнадцатого века. Стены были обиты темным деревом, и в центре каждой деревянной панели, как раз напротив света, висели картины медово-оранжевых тонов, изображающие корабельные снасти в рассветной дымке. Внизу каждой золотой рамы красовалась табличка с надписью «Дж. М. В. Тернер»[28]. Стулья, расставленные вдоль длинного стола, накрытого на восемь персон, имели изящные резные спинки в стиле Чиппендейла[29]; на буфете красного дерева на фоне зеленых шелковых штор были выставлены громадный окорок в сухарях, пирамидка персиков на блюде, большой мясной пирог с блестящей корочкой, бледные сферы грейпфрутов в вазе, а также густой студень из нескольких сортов мяса.
– О, женщины должны поддерживать друг друга в наше время, – ответила Валентайн Уонноп. – Я давно завтракаю с тобой каждую субботу. Не могла же я бросить тебя сегодня.
– Я безмерно благодарна тебе за поддержку. Сегодня, возможно, не стоило рисковать. Впрочем, я просила Пэри не пускать его в столовую до четверти десятого.
– В любом случае это ужасно смело с твоей стороны. Думаю, риск вполне оправдан.
Миссис Дюшмен, в который раз обойдя стол, пошире расправила дельфиниумы.
– Хороший заслон, – заметила она.
– Да, его никто не увидит, – с готовностью подтвердила ее подруга и призналась: – Послушай, Эди. Насчет меня не волнуйся. Если ты думаешь, что за твоим столом я услышу нечто, что меня испортит, ты сильно ошибаешься. Я девять месяцев работала прислугой и жила в Илинге в компании трех мужчин, больной хозяйки и пьющей поварихи. Так что твоя совесть чиста. И довольно об этом.
– О, Валентайн! – воскликнула миссис Дюшмен. – Как мама тебя отпустила?
– Мама не знала, – ответила девушка. – Она была вне себя от горя. Все девять месяцев просидела, глядя в одну точку. Я должна была зарабатывать двадцать пять шиллингов в неделю ей на жилье и еду. Еще надо было платить за школу Гилберта. И содержать его на каникулах.