Форд Форд – Каждому свое (страница 15)
– А вы… хорошо… бегаете, – выдохнула она. – Поднажмем!
Крики, спровоцированные физическим насилием, в те дни были редким явлением в Англии. Тидженс ничего подобного раньше не слышал. Он пришел в страшное волнение, хоть взору его представлялся лишь мирный сельский пейзаж. Полицейский, поблескивая пуговицами, осторожно, бочком, спускался с песчаного холма. Городской полицейский, в серебряном шлеме и полном обмундировании, довольно нелепо смотрелся на природе. Воздух был чист и неподвижен, а происходящее казалось Тидженсу спектаклем на открытом воздухе.
Из-за зеленого холма выбежала невысокая женщина, озираясь, будто загнанный зверь.
«Это она кричала», – сразу подумал Тидженс. Черная юбка женщины была перепачкана песком – очевидно, она спускалась с холма кубарем, у полосатой серо-черной шелковой блузки был оторван один рукав, открывая белую нижнюю сорочку. Над краем песчаного холма показались гости клуба, запыхавшиеся и румяные от успешной погони; их красные вязаные жилеты раздувались, как мехи. Черноволосый, сально поблескивая глазками, размахивал куском темной ткани и вопил:
– Раздеть ее! Наголо раздеть!
Спрыгнув с холмика, он налетел на Тидженса.
– Мерзавец! – проревел Тидженс. – Только попробуйте! Я вам голову оторву!
– Давай же, Герти, осталось чуть-чуть, – уговаривала за его спиной светловолосая бегунья.
– Не могу больше… Сердце… – с трудом дыша, ответила Герти.
Тидженс не сводил взгляда с масляного брюнета. Тот уставился на Тидженса, вытаращив глаза и открыв рот. Его устоявшееся представление о мире, где ни один мужчина не откажется от возможности слегка поколотить женщину, пошатнулось.
– Эргл! Эргл! – сипло позвал он на помощь приятеля.
Еще один женский вскрик за спиной – но уже в отдалении – вызвал у Тидженса чувство досады. Что там еще случилось? Он резко развернулся вместе со всем снаряжением. Красный как рак полицейский, неуклюже переваливаясь и вытянув багровую ручищу, бежал наперерез девушкам, уходящим в сторону канавы. Он был не больше чем в ярде от Тидженса. У того не осталось сил на размышления и окрики. Он спустил сумку с клюшками с плеча и, будто в багажный вагон, швырнул ее под ноги бегущему хранителю порядка. Тот, не отличаясь ловкостью, мгновенно оказался на четвереньках. Немного поразмыслив, поправил съехавший на глаза шлем, аккуратно перевернулся и сел. Его длинное лицо с рыжеватыми усами и деловитыми глазками сохраняло полную невозмутимость. Он вытер лоб красным в белый горох платочком.
Тидженс подошел.
– Какой я неловкий, – сказал он. – Надеюсь, вы не ударились? – Он достал из нагрудного кармана пузатую серебряную фляжку.
Полицейский молчал. Ему тоже приходилось выполнять неприятные задания по долгу службы, и он был глубоко признателен за возможность прекратить погоню под благовидным предлогом.
– Слегка поволновался. Не удивительно.
Излив таким образом душу, он принялся внимательно изучать защелку на крышке фляги. Тидженс помог ее открыть. Девушки, продвигаясь усталой рысью, уже достигли канавы. Светленькая на бегу пыталась поправить съехавшую на затылок шляпку своей спутницы.
Преследователи медленно сходились полукругом. Двое кэдди припустили было бегом, но остановились от окрика министра:
– Стойте, черти! Она вам головы оторвет!
У достопочтенного мистера Уотерхауса был профессионально поставленный голос. Потрепанная Герти боязливо балансировала на доске, перекинутой через канаву; вторая девушка уже перемахнула через нее – просто взлетела в воздух и приземлилась на ноги как ни в чем не бывало. Как только Герти, оказавшись в безопасности, побежала прочь по широкому торфяному полю, девушка, опустившись на колени, потянула доску на себя.
Бросив мостик в кусты, она выпрямилась, глядя на мужчин, выстроившихся в ряд на другой стороне канавы. И крикнула высоким пронзительным голосом, будто молодой петушок:
– Семнадцать против двоих! Типичное мужское поведение. Вам придется обходить по железнодорожному мосту Кэмбера, мы к тому времени уже будем в Фолкстоне. У нас велосипеды.
Она повернулась было уйти, но, отыскав глазами Тидженса, воскликнула:
– Прошу прощения у тех, кто не пытался нас поймать. Среди вас оказались и такие люди. Но все равно вас было семнадцать, а нас двое.
Затем она обратилась к мистеру Уотерхаусу:
– Почему бы вам не дать женщинам право голоса? Чтобы ничто не угрожало вашему драгоценному гольфу. А следовательно, здоровью нации.
– Идите сюда, мы все спокойно обсудим, – предложил мистер Уотерхаус.
– Как же, нашли дурочку, – раздалось в ответ.
Мужчины, стоя рядком, смотрели на простор поля вслед удаляющейся женской фигуре. Никто не осмелился бы прыгнуть – на дне канавы было футов девять жидкой грязи. В обход, чтобы догнать девушек, надо было делать крюк в несколько миль. Набег был продуман до мелочей.
– Потрясающая женщина! – заявил мистер Уотерхаус, но остальные не разглядели в ней ничего особенного. Мистер Сэндбах, перестав, наконец, кричать «Эй! Эй!», осведомился, как министр собирается ловить нарушительниц, однако мистер Уотерхаус, бросив: «Да ну тебя, Сэнди!», пошел прочь.
Мистер Сэндбах отказался доигрывать партию с Тидженсом. Он сказал, что Тидженс – погибель Англии. И что собственноручно выписал бы ордер на его арест за препятствие правосудию. Тидженс указал на то, что Сэндбах не мировой судья и не может выписать ордер. Сэндбах, преисполнившись праведного гнева, отошел от Тидженса и накинулся на гостей клуба, которые успели отойти на почтительное расстояние. Лысеющий блондин и масляный брюнет тоже были объявлены погибелью Англии и что-то блеяли в ответ.
Тидженс медленно пересек поле, отыскал мяч, аккуратно ударил – к его радости, мяч отклонился от намеченного курса на несколько футов меньше, чем он ожидал. Ударил еще раз и, получив тот же результат, занес наблюдения в таблицу. Затем неспешно направился к клубу. Тидженс был доволен. Доволен первый раз за четыре месяца. Сердце билось ровно, солнечные лучи окутывали его ласковым теплом. Склоны старых холмов поросли травой и душистым тимьяном – крошечные фиолетовые цветочки прятались в низкорослой траве от постоянно пасущихся на холмах овец. Тидженс, обогнув холмы, вышел к илистому устью гавани. Полюбовался извилистыми следами волн на влажной отмели, затем долго беседовал – в основном жестами – с финским моряком, капитаном утлого суденышка, пришедшего из Архангельска с поломанной мачтой и щербатой пробоиной там, где должна была висеть якорная цепь. Судно водоизмещением в несколько сотен тонн было сколочено на скорую руку из мягкой древесины за каких-нибудь девяносто фунтов и спущено на воду – авось не потонет! – для торговли лесом. Рядом сияла начищенными боками новенькая и аккуратная рыбацкая шхуна, только что построенная для флотилии Лоусторфа. Выяснив ее цену у рабочего, заканчивающего покраску, Тидженс прикинул, что на стоимость шхуны можно построить примерно три архангельских лесовоза, а доходность из расчета за тонну и час будет в два раза меньше.
Так работал ум Тидженса в спокойном состоянии – собирал точные практические сведения. Собрав достаточно, систематизировал – не с определенной целью, а потому, что само знание было ему приятно, делало его сильным, словно у него в запасе было нечто, о чем никто не подозревал. Он провел долгий тихий день в размышлениях.
В раздевалке среди шкафчиков, старых плащей и фаянсовых умывальников он встретил генерала. Тот, опираясь рукой на один из умывальников, воскликнул:
– Ну ты, брат, даешь!
– Где Макмастер? – спросил Тидженс.
Генерал сказал, что отправил Макмастера с Сэндбахом в двухместном автомобиле. Макмастеру нужно было переодеться перед поездкой в Маунтби. Затем повторил:
– Ну ты даешь!
– Вы про полицейского? – уточнил Тидженс. – Он вовсе не возражал, что я сбил его с ног.
– Ты еще и полицейского сбил с ног? Этого я не видел, – сказал генерал.
– Он не хотел ловить суфражисток, – пояснил Тидженс. – Это было очевидно.
– Знать ничего не хочу, – сказал генерал. – Про это я от Пола Сэндбаха наслушаюсь. Дай ему фунт, и забудем об этом. Я мировой судья.
– Тогда чем вы недовольны? – спросил Тидженс. – Я помог им сбежать. Вы не хотели их ловить. Уотерхаус не хотел, полицейский не хотел. Никто не хотел, кроме тех мерзавцев. Тогда в чем дело?
– Черт побери! – воскликнул генерал. – Ты забыл, что ты женат?
Тидженс из уважения к генеральским летам и заслугам подавил смех.
– Если серьезно, сэр, – ответил он, – я всегда это прекрасно помню. Я отношусь к Сильвии предельно уважительно.
– Не знаю, не знаю… – покачал головой генерал. – Я, черт возьми, волнуюсь. Я же старинный друг твоего отца.
В свете, пробивающемся сквозь пыльные матовые стекла, генерал и правда выглядел грустным и усталым.
– Эта девица… твоя подружка? – спросил он. – Это ты ей помог все устроить?
– Скажите прямо, что у вас на уме, сэр, – сказал Тидженс.
Старый генерал, слегка покраснев, ответил со всей откровенностью:
– Я предпочел бы промолчать. Ты гениальный малый. Я только хочу намекнуть, мальчик мой…
– Скажите прямо, сэр, – сухо попросил Тидженс. – Как старейший друг моего отца вы имеете право.
– Хорошо, – сдался генерал. – Тогда скажи, с кем ты разгуливал по Пэлл-Мэлл в последний день праздника выноса знамени? Пол вас видел. Сказал, что она была похожа на кухарку. Это была сегодняшняя девица?