Форд Форд – Каждому свое (страница 12)

– Договорились! Без четверти десять вас будет ждать машина. Ехать всего десять минут, так что вам не придется долго голодать.

Заметно оживившись, она уверила Макмастера, что будет рада видеть и его друга тоже. Пусть скажет Тидженсу, что его познакомят с очаровательной мисс Уонстед (так расслышал Макмастер). И, возможно, еще с одной дамой. Также с мистером Хорстедом (или что-то в этом роде), младшим викарием ее мужа.

– Да, достаточно большая компания, –  добавила она задумчиво. –  Должно быть весело и шумно. Надеюсь, ваш друг не молчун.

Макмастер пробормотал что-то про лишние хлопоты.

– Да ну что вы! –  воскликнула хозяйка. –  К тому же это пойдет на пользу моему мужу. –  Она пояснила: –  Мистер Дюшмен часто тоскует. Возможно, здесь слишком одиноко. –  И закончила весьма неожиданно: –  Даже ему.

По дороге назад в коляске Макмастер сказал себе, что миссис Дюшмен весьма необычная дама. Однако с ней он почувствовал, будто вернулся в давно покинутое, но любимое место. Ему было тепло и уютно. Наверное, отчасти сказалась ее «эдинбуржскость». Макмастеру понравилось придуманное им слово. Высшее общество Эдинбурга, которого он никогда не был удостоен лично, но встречал в книгах, отличалось прекрасными хозяйками салонов: умными, тонкими, обладающими прекрасным чувством юмора, принимавшими гостей в залах с высокими потолками без излишней роскоши, зато с радушием. Возможно, лондонским салонам недоставало именно «эдинбуржскости». Миссис Кресси, достопочтимая миссис Лиму и миссис Дилони были безупречны –  манерами, умением говорить и держать себя. Но как же им не хватало молодости, эдинбуржского шарма и элегантности, присущих миссис Дюшмен!

Миссис Дюшмен двигалась с уверенной плавностью и несла в себе загадку, неподвластную возрасту, а на вид ей было не больше тридцати. Впрочем, ее невозможно было представить за неким занятием, требующим физической силы и молодости. К примеру, миссис Дюшмен никогда не стала бы бегать, она будто плыла в пространстве. Макмастер попытался вспомнить, как выглядело ее платье.

Определенно темно-синее, шелковое –  изысканный плотный шелк, слегка шероховатый, отдающий серебристым блеском в складках. Да, темно-синий насыщенный цвет. Покрой классический и в то же время необычный –  идеально облегающий фигуру. Рукава широкие, но удачно подогнанные. Тяжелые бусы из блестящего янтаря на темно-синем фоне. Рассматривая розовые кусты мужа, миссис Дюшмен заметила, что цветы напоминают ей закатные облачка, спустившиеся на горы, чтобы укутать их на ночь. Прелестное сравнение.

«Она хорошо подошла бы Тидженсу, –  подумал Макмастер. И тут его осенило: –  Почему бы ей не стать его путеводной звездой?»

Перед ним словно открылось будущее. Он представил, как Тидженс покровительствует миссис Дюшмен, благопристойно, искренне и верно, на глазах облагораживаясь от этого союза. А сам Макмастер через пару лет, встретив наконец даму сердца, привезет ее к миссис Дюшмен. Дама его сердца (сдержанная, но юная и впечатлительная) сядет к ее ногам и будет перенимать искусство одеваться, носить янтарь, склоняться над штамповыми розами, а также уверенную загадочность и эдинбургский шарм.

Воодушевленный, Макмастер нашел Тидженса в местном гольф-клубе –  просторном павильоне, крытом гофрированным железом. Тидженс, генерал Кэмпион и муж его сестры, преподобный Пол Сэндбах, депутат от консервативной партии, пили чай среди мебели из мореного с зеленью дерева и иллюстрированных журналов.

– Завтра мы завтракаем у Дюшменов. Надеюсь, ты не против? –  с порога объявил Макмастер, не постеснявшись посторонних.

Генерал любезно сказал Тидженсу:

– Завтрак у Дюшменов? Большая удача! Это будет лучший завтрак в твоей жизни. –  Он обратился к шурину: –  Не то что жалкое подобие кеджери[22], которым моя сестрица Клодин потчует нас каждое утро.

– Мы честно пытались украсть у них повара, –  откликнулся шурин. –  Клодин каждый раз пытается его переманить.

Генерал любезно обратился к Макмастеру (он всегда говорил любезно, с полуулыбкой, мягко выговаривая согласные):

– Мой шурин, разумеется, шутит. Сестра ни в коем случае не собирается переманивать повара. Тем более у Дюшмена. Она побоялась бы.

– А кто бы не побоялся? –  хмыкнул Сэндбах.

Оба джентльмена сильно хромали –  мистер Сэндбах от рождения, а генерал в результате легкой, но недолеченной травмы, полученной в автомобильной аварии. У генерала была лишь одна слабость –  он самонадеянно полагал, что может обойтись без шофера, а поскольку водил он неумело и неаккуратно, то аварии случались часто. У мистера Сэндбаха было смуглое круглое лицо, как у бульдога, и буйный нрав. Его два раза отстраняли от обязанностей депутата за то, что он назвал министра финансов «лжецом и пронырой», и до сих пор не восстановили.

Макмастер занервничал. С его чувствительностью он, разумеется, сразу ощутил в воздухе натянутость. Тидженс, застыв в напряженной позе, смотрел прямо перед собой. Воцарилось неловкое молчание. За его спиной сидели два типа с багровыми лицами в ярко-зеленых пиджаках и красных шерстяных жилетках. Один –  лысеющий и светловолосый, другой –  напомаженный до жирного блеска брюнет, обоим было около сорока пяти лет. Они смотрели на столик Тидженса, синхронно приоткрыв рты. Подслушивали, не стесняясь. Перед каждым стояло по три пустых стакана сливовой настойки и по начатому бокалу бренди с содовой. Макмастер понял, почему генерал пояснил, что его сестра не собирается переманивать повара у мистера Дюшмена.

– Допивайте скорее чай, и двинемся, –  сказал Тидженс, вынимая из кармана несколько телеграфных бланков и раскладывая их на столе.

– Не обожгитесь. Мы все равно не начнем раньше… других джентльменов. Мы слишком долго запрягаем, –  возразил генерал.

– Крепко застряли, –  проворчал Сэндбах.

Тидженс протянул бланки Макмастеру.

– Прочти, –  попросил он, –  я вряд ли увижу тебя после партии. Ты ужинаешь в Маунтби. Генерал тебя подвезет. Леди Клод меня извинит. У меня много работы.

Макмастер забеспокоился. Тидженсу, конечно, не понравился бы ужин в Маунтби с Сэнбахами, поскольку публика собиралась важная, но очень недалекая. Тидженс называл таких людей позором партии, имея в виду партию тори. Однако Макмастер считал, что для Тидженса было бы лучше поехать на неприятный ужин, чем бродить в одиночестве по темным улочкам захолустного городка.

– Я собираюсь побеседовать с этой свиньей, –  сказал Тидженс.

Он, упрямо выставив квадратный подбородок, смотрел мимо любителей бренди. Проследив за его взглядом, Макмастер заметил лицо, которое странно смотрелось в реальности, поскольку его слишком часто изображали карикатуристы. Макмастер не мог вспомнить имени. Должно быть, политик, вероятно, министр. Но который? Он уже ничего не соображал. Краем глаза взглянув на телеграфный бланк, он заметил, что послание адресовано Сильвии и начинается словами: «Я согласен».

– Это черновик? Ты же еще не отправил? –  быстро спросил он.

– Это достопочтенный Стивен Фенвик Уотерхаус. Председатель комиссии по государственному долгу. Тот самый негодяй, который заставил нас подделать отчет, –  ответил Тидженс.

Макмастеру показалось, что хуже быть уже не может. Однако он ошибался, поскольку Тидженс добавил:

– Я собираюсь с ним потолковать. Поэтому не поеду ужинать. Это мой долг перед страной.

В голове у Макмастера помутилось. Он смутно понимал, что находится в помещении со множеством окон. Светит солнце. Плывут облачка. Розовые и белые. Пушистые… О чем-то говорят масляный брюнет и крапчатая блондинистая лысина. Слова долетали до Макмастера, но смысл давался с трудом. Масляный брюнет не повезет Герти в Будапешт. Пусть Герти не мечтает. Брюнет гоготнул, происходящее стало походить на кошмарный сон. Два молодых человека за дальним столиком, карикатурное лицо рядом с ними. Воспаленное воображение Макмастера исказило черты министра. Они стали похожи на огромную театральную маску –  блестящую, с длинным носом и раскосыми восточными глазами.

Но не такую уж неприятную. Макмастер был вигом –  по убеждению, природе и характеру. Он считал, что государственные служащие не должны иметь политических пристрастий. Тем не менее у него никак не получалось считать либерального министра уродливым. Напротив, мистер Уотерхаус казался ему откровенным, добрым и веселым. Министр внимательно слушал одного из своих молодых помощников, положив руку ему на плечо и сонно улыбаясь. Наверняка недосыпает. А затем расхохотался. Причем так, что затрясся живот. Живот, кстати, тоже добавлял министру человечности.

Какая жалость! Какая жалость! Макмастер читал цепочки слов с множеством исправлений, написанных неразборчивым почерком Тидженса. Гостей не принимать… квартира, а не дом… ребенок у сестры. Глаза бегали по строчкам. Трудно было понять смысл без знаков препинания. Масляный брюнет объяснял противным голосом, что Герти –  горячая штучка, но не брать же ее в Будапешт, где столько цыганочек. Его приятель в ответ сипел, что брюнет уже целых пять лет с Герти и у них, по-видимому, все серьезно. Тидженс, Сэндбах и генерал сидели, будто кол проглотили.

Какая жалость, думал Макмастер.

Эх, сидеть бы ему сейчас рядом со славным министром! Получать заслуженное удовольствие. Если бы не история с Тидженсом, так и было бы. Высокопоставленных гостей обычно определяют с самыми сильными игроками, а Макмастер –  определенно лучший в Южной Англии. Он пристрастился к гольфу с четырех лет. Тренировался с маленькой клюшкой и дешевым мячом, подобранным на общественном поле. Каждое утро ходил в школу для бедных, потом домой на обед, потом обратно в школу –  и домой спать. По песчаным, поросшим травой полям вдоль холодного серого моря. Набирал полные ботинки песка. Найденный дешевый мячик прослужил ему три года.