Форд Форд – Каждому свое (страница 11)

– Послушайте, Кристофер Тидженс прекрасный малый. Но ему не хватает присмотра хорошей женщины. Проследите, чтобы он вернулся к Сильвии как можно скорее. Что? Повздорили? Не слишком серьезно? Крисси волочился за юбками? Нет? Наверняка ведь не без этого.

Повергнутый в ужас, Макмастер застыл столбом.

– Нет-нет! –  промямлил он.

– Мы их обоих давно знаем, –  продолжал генерал. –  Особенно леди Клодин. Поверьте мне, Сильвия прекрасная девушка. Кристально честная и верная душа. Смелая –  сам черт не страшен. Видели бы вы ее на охоте в Белвуаре. Да вы ее тоже знаете. Верно?

Макмастер смог лишь вымолвить, что действительно знает Сильвию.

– Если так, –  продолжал генерал, –  то согласитесь со мной, что, если между ними что-то неладно, в этом виноват он. Если что, мы на него обидимся. Очень! Ноги его в этом доме не будет. Но он сказал, что поедет к Сильвии и миссис Саттеруайт.

– Полагаю… –  запнулся Макмастер, –  полагаю, что поедет.

– Если так, –  опять повторил генерал, –  то все в порядке. Кристоферу Тидженсу определенно необходим присмотр хорошей женщины. Он блестящий парень. Я мало кого из нынешней молодежи… почти уважаю. Женщина ему необходима –  для стабильности.

В машине по дороге из Маунтби Макмастер еле сдерживался, чтобы не проклясть генерала вслух. Ему хотелось кричать, что генерал твердолобый старый дурак, который лезет не в свое дело. Однако в машине сидели два секретаря министра, достопочтенного Эдварда Фенвика Уотерхауса, который, будучи глубоким либералом, приехавшим поиграть в гольф на выходные, предпочел не ужинать в доме консерватора. В то время имела место ожесточенная вражда между партиями, явление новое для политической жизни Англии. Двум молодым помощникам, впрочем, приехать не возбранялось.

Макмастер не без удовольствия отметил, что эти двое относятся к нему с неким почтением. Они видели, как он запросто общался с генералом, лордом Кэмпионом. Секретарей и шофера заставили ждать, пока генерал похлопывал гостя по плечу и, придерживая за локоть, что-то нашептывал ему на ухо.

Впрочем, это было единственным приятным впечатлением в тот день.

Начался он с письма Сильвии, а закончился, если это был конец, еще более ужасно –  хвалебной речью генерала в ее адрес. Макмастер весь день собирался с духом для крайне неприятного разговора с Тидженсом. Как убедить его, что он обязан развестись с женой ради своего спокойствия, друзей и близких, карьеры, ради собственного достоинства, наконец?

Однако Тидженс сам подтолкнул приятеля к разговору. Все было очень неприятно. Они приехали в Рай к ланчу, за которым Тидженс уговорил почти целую бутылку бургундского. За столом вручил Макмастеру письмо Сильвии, попросив ознакомиться с содержанием на случай, если в будущем ему понадобится дружеский совет.

Письмо оказалось необыкновенно дерзким и на редкость бессодержательным. Кроме сухого заявления «я готова вернуться», оно упоминало лишь тот факт, что миссис Тидженс нуждается и больше не может обходиться без услуг своей горничной, которую она называла Алло-Центральная. Если Тидженс желает, чтобы она, миссис Тидженс, вернулась, пусть проследит, чтобы Алло-Центральная встречала ее на пороге, и так далее. Дальше шла приписка, что она не потерпит в спальне никого (подчеркнуто), кроме своей горничной. Поразмыслив, Макмастер решил, что для женщины, которая хочет вернуться к мужу, лучшего послания не придумаешь. Если бы она пустилась в оправдания и объяснения, десять шансов к одному, что Тидженс решил бы, что не может жить с женщиной, обладающей столь дурным вкусом. Однако Макмастер никогда не сомневался, что во вкусе Сильвии не откажешь.

Тем не менее письмо лишь утвердило его намерение призвать друга к разводу. Взяться за дело он планировал прямо в экипаже, по дороге к преподобному мистеру Дюшмену, который в молодые годы был учеником мистера Раскина, а также был знаком и покровительствовал поэту-художнику, герою монографии Макмастера. Тидженс предпочел не ехать. Сказал, что побродит по городу до четырех тридцати и встретится с Макмастером в гольф-клубе. Он не расположен заводить новые знакомства. Макмастер, зная, как тяжело сейчас другу, нашел довод вполне разумным и поехал в Иден Хилл один.

Миссис Дюшмен произвела на Макмастера необычайно глубокое впечатление. Он был склонен очаровываться почти любой женщиной и знал за собой эту слабость, однако миссис Дюшмен поразила его с первой секунды, как ни одна другая. В гостиной были еще две девушки, которые мгновенно исчезли при его появлении, потом он увидел из окна, как они проезжают на велосипедах, но понял, что вряд ли узнает их, если увидит вновь. Когда хозяйка поднялась ему навстречу со словами: «Неужели к нам пожаловал мистер Макмастер?», другие женщины перестали для него существовать.

Преподобный мистер Дюшмен, без всякого сомнения, был украшением англиканской церкви, поскольку обладал большим состоянием и прекрасным вкусом. Сам приходской дом, большой и уютный на вид особняк из старинного красного кирпича, примыкал к самому большому амбару для хранения церковного налога, какой Макмастеру доводилось видеть. Церквушка, крытая простой дубовой дранкой, примостилась между домом и амбаром и была настолько проста на вид, что, если бы не маленькая колокольня, ее можно было бы принять за коровник. Все три здания располагались на самом краю гряды низких холмов, с которых открывался вид на равнину Ромни-Марш. С севера усадьбу огораживал ровный ряд вязов, а с юго-запада –  высокая живая изгородь из роскошных тисов и кустарников. Поскольку крестьянских лачуг не наблюдалось на расстоянии целой мили, усадьбе ничто не мешало украшать собой местность, говоря о богатстве и прекрасном вкусе хозяина.

Макмастер именно так и представлял себе идеальный дом англичанина. Гостиную, где приняла его миссис Дюшмен, он, вопреки обычной наблюдательности и вниманию к мелочам, почти не рассмотрел –  запомнилось лишь ощущение гармонии. Три высоких окна выходили на безупречную лужайку, по которой в одиночку и группами были разбросаны кусты штамбовых роз –  симметричные полусферы зелени, усыпанные цветами, словно вырезанными из розового мрамора. За лужайкой виднелась низкая каменная стена, за которой поблескивала на солнце безмятежная болотистая равнина.

Деревянная мебель была блестящей и насыщенно-коричневой от частой полировки. Немногочисленные картины, как сразу же подметил Макмастер, принадлежали кисти Симеона Соломона (одного из менее выразительных и неустоявшихся представителей эстетизма): бледные девы в ореоле света держали в руках нечто похожее на лилии. Не лучший представитель модного течения. Макмастер понял, а позже миссис Дюшмен подтвердила догадку, что более ценные экземпляры мистер Дюшмен держал в кабинете, а в помещении, доступном публике, с легкой иронией и пренебрежением повесил работы послабее. Отчего еще больше вырос в глазах Макмастера.

Сам мистер Дюшмен, однако, отсутствовал, и найти время для встречи с ним оказалось непростым делом. По словам жены, пастор был особенно занят в выходные. «Как обычно», –  добавила она с рассеянной улыбкой, из чего Макмастер сразу заключил, что все священники, как правило, бывают заняты по выходным. Миссис Дюшмен не слишком решительно пригласила мистера Макмастера с другом на ланч –  назавтра, в субботу. Макмастер уже обещал сыграть парную партию в гольф с генералом Кэмпионом –  полраунда с двенадцати до часу тридцати, полраунда с трех до половины четвертого. В шесть тридцать они с Тидженсом должны были сесть на поезд в Хайт, что исключало ужин или чай.

С подобающим случаю, но не слишком бурным сожалением миссис Дюшмен воскликнула:

– Ах, какая досада! Вы непременно должны увидеться с моим мужем и посмотреть на картины, вы ведь проделали такой длинный путь.

Из соседней комнаты доносились громкие звуки –  собачий лай, скрежет, будто кто-то передвигал мебель или дорожные сундуки, гортанные восклицания.

– Шумно, –  рассеянно произнесла миссис Дюшмен своим глубоким голосом. –  Пойдемте лучше в сад, я покажу вам розы моего мужа, если вы не слишком торопитесь.

– «В тени волос твоих блеснул твой взгляд», –  пробормотал себе под нос Макмастер[21].

Глаза миссис Дюшмен, темно-серые и глубокие, и вправду находились в тени иссиня-черных, безупречно уложенных волос. Они с идеальной симметрией обрамляли ее высокий лоб. Макмастер, никогда прежде не замечавший подобного явления, мысленно отметил наблюдательность и талант героя своей монографии.

Солнечный свет подчеркивал красоту миссис Дюшмен. Смуглая кожа сохранила ровный оттенок, лишь скулы слегка окрасились нежным румянцем. Идеальный овал лица и точеный подбородок придавали ей сходство с алебастровым ликом святой.

– Вы ведь шотландец, –  заметила она. –  Я и сама из старого доброго Эдинбурга.

Макмастер догадывался. Он тут же признался, что родом из портового городка Лит. Ему и в голову не приходило что-либо скрывать от миссис Дюшмен.

Она принялась настаивать:

– Ах, вы непременно должны увидеть моего мужа и картины. Хм… Мы что-нибудь придумаем. Как насчет завтрака?

Макмастер сказал, что они с другом состоят на государственной службе и привыкли рано вставать. Ему очень хотелось позавтракать в этом доме.