Фома Гартман – Наша жизнь с господином Гурджиевым (страница 52)

Тем временем обязательная работа по поддержанию порядка продолжалась. Классы по движениям, сочинение музыки, беседы г-на Гурджиева в Доме для занятий и индивидуальная работа с учениками – всё это продолжалось, как и раньше. В Приоре не делалось ничего, совсем ничего, что не было бы направлено на получение опыта одним или другим из нас, чаще всего полностью неожиданно для того человека, которому он давался, и почти незаметно или непонятно для других, кого это не касалось.

Одним великолепным утром, когда мы, как всегда, встали рано, я шла по прекрасной аллее лимонных деревьев, и была наполнена таким чувством красоты Природы, что от такого счастья подняла руки вверх в небо.

«Что вы делаете? – это был голос г-на Гурджиева позади меня. – Это жест священника перед Причастием, чтобы призвать Высшие силы. Священники сейчас совершенно забыли, что означает этот жест, и механично воспроизводят его, но этот жест на самом деле может призвать Высшие силы спуститься, потому что наши пальцы – это антенны». И он добавил: «Не делайте этого, если не понимаете, что вы делаете».

Когда все были в Доме для занятий, в замке оставался только один человек, и его задача была быть привратником. Однажды вечером привратник пришёл к г-ну Гурджиеву и что-то ему сказал. Г-н Гурджиев позвал меня и сказал пойти в дом и ответить на телефонный звонок от г-на Успенского, который был на вокзале, и напомнить г-ну Успенскому, что он уже говорил ему о том, что не хочет, чтобы тот приезжал в Приоре. Я ужасно переживала, потому что я не знала, как я, молодая женщина, могу сказать это г-ну Успенскому, пожилому человеку, даже если это сообщение исходит от г-на Гурджиева. Поэтому я не пошла к дому прямым путём, но пошла вокруг, мимо коровников, надеясь, что за это время я подготовлю свою речь.

Когда я пришла в дом, там никого не было, и никого не было на телефоне. Я побежала обратно в Дом для занятий, очень счастливая, что мне ничего не пришлось говорить г-ну Успенскому. И можете себе представить, я немедленно увидела г-на Гурджиева, сидящего рядом с г-ном Успенским, в очень хорошем настроении, глядящего на меня и покручивающего свой ус. Я ничего не могла сказать, прошла и села. Позже я спросила г-на Гурджиева, почему он заставил меня выполнить такое сложное задание. Он только сказал: «Это моё дело». Но я поняла, что он хотел увидеть, как я буду себя вести.

В другом случае г-н Гурджиев получил новости, что мадам Успенская приехала в Фонтенбло и остановилась в отеле, который недалеко от Приоре. Я не знаю, почему, но г-н Гурджиев сказал мне передать привратнику, чтобы вечером он никого не пропускал без его разрешения. Обычно после десяти часов все мы делали то, что хотели, кроме пяти маленьких мальчиков, которые не имели права выходить.

Г-н де Гартман и я очень хотели посетить мадам Успенскую, которую знали с 1917 года, поэтому после десяти часов мы пошли гулять в лесу Приоре. Далеко от дома мы перелезли через стену и пошли повидать мадам Успенскую. Долго мы не задерживались, и вернулись домой тем же путём.

Вскоре после нашего возвращения кто-то постучал к нам в двери, и нам сказали, что г-н Гурджиев просит меня зайти к нему. Хотя было очень поздно, я пошла. Г-н Гурджиев сказал мне очень недовольно: «Как так может быть, что я прошу, чтобы привратник не разрешал никому выходить, а вы и ваш муж выходите, и таким образом заставляете привратника нарушать правила?» Я сказала, что мы никогда не заставляли привратника нарушать правила. Г-н Гурджиев спросил меня: «Где были вы и ваш муж этим вечером, когда вас никто не мог найти?» Я сказала ему, что мы ходили проведать мадам Успенскую, и объяснила ему, каким путём мы вышли. Г-н Гурджиев начал смеяться…

Однажды я ждала г-на Гурджиева, чтобы закончить написание части, которую он хотел, чтобы я перепечатала. Влетела муха и пролетела вокруг большого стола в кабинете. Я пыталась догнать её и убить, но безуспешно. Я спросила г-на Гурджиева: «Это правда, что в исламе нельзя убивать насекомых? Если это правда, останется ли какое-то место для людей?» Г-н Гурджиев сказал мне: «Это правда, что в Коране написано, что никто не может убить муху, если он не способен заменить её. Подумайте об этом, и когда поймёте, придите и скажите мне».

Я на самом деле не могла понять, что это значит, но переводя многие беседы между г-ном Гурджиевым и различными людьми, я совершенно неожиданно ощутила, что я, возможно, смогу это понять, если восприму всю историю о мухе как аллегорию или символ. Но какой, я ещё пока не видела. После того, как я подумала об этом совершенно по-другому, я наконец почувствовала, что наверное, это означает, что мы не должны ничего разрушать, даже веру во что-то, если мы не можем заменить это на что-то другое. Я спросила г-на Гурджиева: «Может ли это быть так?» Он был очень рад, что я смогла понять это.

В ноябре 1927 года, когда г-н Гурджиев закончил диктовать мне «Вельзевула», мы сидели за маленьким круглым столом в Cafe de la Paix. Мне нужно признаться, что я была настолько взволнована последними словами Вельзевула, что с трудом могла писать. Г-н Гурджиев заметил это и сказал: «У нас ещё целая книга, которую мы должны написать, поэтому успокойтесь». Как раз в этот день он начал диктовать мне о своём отце, о своём первом учителе, отце Борще, и других замечательных людях, которых он встретил во время своих путешествий, когда был молодым.

Вскоре мне снова пришлось писать, печатать и перепечатывать. Но это было намного проще, чем «Вельзевул», в котором было многое, что я никак не могла понять.

Когда он подошёл к главе об отце Джованни[14], он продиктовал мне кое-что, а потом сказал: «Оставьте это, мы вернёмся позже». Я отложила страницу, но «позже» никогда не наступило. Поэтому теперь у меня есть эта страница об отце Джованни, которую я бережно храню:

Я буду очень счастлив, если вы сможете узнать, что я думаю и как я думаю на этот момент; а именно, что я думаю, но чего не говорю.

Никто не может сказать, о чём он думает. Но это не потому, что он не хочет этого говорить – нет, даже если он и хочет это сказать, очень хочет, сказать этого он не может. Наш язык, единственный инструмент для выражения нашего понимания, настолько ограничен и настолько плохо приспособлен для этого, что даже тысячную долю нашего субъективного понимания мы не можем передать другим с помощью беседы.

Понимание – это не наши мысли; понимание – это суть, которую мы получаем из материала, который у нас есть. Необходимо иметь конкретный материал, чтобы получить конкретную суть. Поэтому, если мы хотим, чтобы у другого человека было точное понимание, нам нужно передать ему весь наш материал, из которого эта суть выстроена – передать его вкус – и этого мы сделать не можем. Для этого будет нужно много времени, так много времени, сколько нам потребовалось, чтобы собрать эту суть.

Вот почему я сказал, что хочу, чтобы мой старый друг отец Джованни мог узнать не то, что я говорю, но то, что я думаю. Если он сможет узнать, он будет очень счастлив и в то же время очень изумлён. Он был бы счастлив, потому что теперь я, наконец, понимаю то, чего не понимал тогда, тридцать лет назад, когда он сказал мне это – и поражён, потому что я на самом деле достиг этой точки, невозможность чего он много раз утверждал во время наших бесед.

В 1929 году г-н Гурджиев по настоянию Орейджа предпринял ещё одно путешествие в Нью-Йорк. Но в этот раз он не хотел показывать священные танцы. Он планировал представить свои книги и кое-что из новой музыки. Так что его сопровождали только г-н де Гартман и я. Это путешествие было намного более интересным и комфортным для нас, чем первое, в 1924 году, с двадцатью двумя учениками. Мы снова отплыли на «Париже».

С первого дня отъезда г-н Гурджиев начал говорить с г-ном де Гартманом о том, что для того пришло время организовать свою жизнь в Париже независимо от Приоре, и посвятить себя сочинению музыки. Мой муж уже начал в прошлом году под псевдонимом писать музыку для фильмов. Нужно было зарабатывать деньги для Приоре и для нас лично.

В Нью-Йорке, с помощью Орейджа, сразу же начались беседы и чтения. Каждый раз читалась одна или более глав либо из «Вельзевула», либо из «Встреч с замечательными людьми». Иногда в тот же вечер игралась музыка, в то время как другие встречи были полностью посвящены музыке.

Вся это деятельность была частично связана с созданием групп. Было много новых людей, которые хотели встретиться с г-ном Гурджиевым, и они, как правило, встречались с ним в закусочной «Чайлдс». Иногда несколько столиков были заняты людьми, которые ждали своей очереди поговорить с ним. Также продолжались записи и переводы, и в нашу квартиру в течение дня приходили люди, которые хотели лично почитать главы книги г-на Гурджиева. Мы жили этажом выше г-на Гурджиева в доме на Парк авеню, и моей обязанностью было за отдельную плату давать им текст для чтения. По вечерам мы приглашали людей в его квартиру на ужин, который он готовил сам.

Это было время, требующее от нас максимальных усилий, потому что г-н Гурджиев всё больше и больше давил на г-на де Гартмана и на меня. Часто я была на краю того, чтобы бросить всё и бежать прочь. Г-н Гурджиев повторял, что после возвращения в Париж он поможет нам устроить нашу жизнь там, настаивая, чтобы мы купили маленький дом, чтобы мои родители тоже жили с нами. Это было очень сложно, потому что наши жизни слишком отличались, а мои родители были тогда очень старыми. Они хотели жить в русском доме для престарелых, который был очень хорошим, и где у них было много знакомых. (Моя младшая сестра вышла замуж в это время.) Но г-н Гурджиев настаивал на том, чтобы мы сделали то, что он рекомендует, говоря, что в конечном счёте я буду благодарна ему. Они жили с нами девять лет. Г-н Гурджиев был прав. Я благодарна по сей день…