Фома Гартман – Наша жизнь с господином Гурджиевым (страница 53)

По возвращении из Нью-Йорка г-н Гурджиев никогда не вспоминал об устройстве нашей жизни в Париже. Но когда он делал изменения в Приоре, нам нужно было временно перевезти моих родителей к моему кузену в Париж; потом мы искали дом и нашли подходящий в Курбевуа, в окрестностях Нейи. Однако мы продолжали жить в Приоре. Напряжение всё больше возрастало. Но мы не могли поверить в то, что г-н Гурджиев на самом деле хочет, чтобы мы уехали, поскольку мы так долго следовали за ним, несмотря на всякого рода трудности. Наконец, он сделал условия невозможными, и однажды в июне, после очень напряжённой и тяжёлой беседы, мы ничего не могли сделать, кроме как уйти. Я была очень несчастна и расстроена, а г-н де Гартман, который был намного более чувствителен и индивидуалистичен по натуре, не мог вынести этого и был на грани нервного срыва.

Г-н де Гартман не мог даже думать о возвращении в Приоре после нашего отъезда, но его отношение к г-ну Гурджиеву и его учению никогда не менялось. Однажды когда кто-то в его присутствии сказал что-то недоброе про г-на Гурджиева, г-н де Гартман так сильно его встряхнул, что мужчина, напуганный, убежал прочь. Но мой муж не возражал, когда я посещала Приоре, хотя я и не могла ездить туда регулярно, учитывая состояние его здоровья. Многие из моих бывших обязанностей в Приоре были перепоручены другим.

Мы мирно жили в нашем новом доме. Однажды кто-то постучал нам в дверь, и моя мама позвала меня на французском, чтобы я сказала мужу немедленно пойти в сад или на мансарду. Она увидела, что у двери был г-н Гурджиев. Я пошла его встретить, и моя мама тоже была очень мила с ним. Мы сделали кофе, и я спокойно сидела с моими родителями. Но неожиданно г-н Гурджиев сказал им: «Слушайте, поехали обратно в Приоре. Оставьте этот дом; это будет для вас намного лучше». Моя мать сказала: «Нет, мы уже устроились здесь, и здесь всё сделано для нас. Мы уже старые, и для нас очень сложно войти в жизнь Приоре». Тогда, не изменяя тона, г-н Гурджиев сказал: «Хорошо, если вы не приедете в недельный срок, в этой комнате будет гроб, и в нём будет лежать ваша дочь». Мой отец побледнел, и я сжала его руку, сказав, чтобы он не обращал никакого внимания. Но мой отец не мог принять подобные вещи. Моя мать сказала: «Г-н Гурджиев, почему вы говорите нам подобный нонсенс? Мы же не дети!» И она засмеялась. Г-н Гурджиев тоже начал смеяться, и беседа продолжилась, как и раньше.

Позже я сказала моему отцу: «Посмотри, г-н Гурджиев сделал так, чтобы показать вам, что не нужно верить без понимания, и это просто способ, которым он это сделал. Он сделал это для меня, чтобы увидеть, испугаюсь ли я и отправлю ли я вас обратно в Приоре. Я знаю, что не сделаю этого, и что вы не вернётесь туда». Это не беспокоило меня и не беспокоило мою мать.

Однако осенью я смогла поехать с г-ном Гурджиевым в Берлин. Это было ещё одно очень мучительное испытание, и у меня много мрачных воспоминаний об этом путешествии.

По возвращении из Берлина однажды вечером я поехала в Приоре. Г-н Гурджиев попросил меня сделать что-то, что я чувствовала, что не могу сделать. Я пошла в свою комнату. Через некоторое время пришёл г-н Гурджиев и сказал мне, что если я не сделаю то, что он просит, что-то плохое случится с моим мужем, который был в то время дома. У нас не было телефона, поэтому я не могла связаться с ним. Я не могла и вернуться назад в Курбевуа, поскольку так поздно поезда уже не ходили. В любом случае, я только обеспокою его, вернувшись неожиданно. Я была в отчаянии, лихорадочно взвешивая «да» или «нет»… В середине этой борьбы я неожиданно вспомнила, как часто г-н Гурджиев говорил, что мы должны верить только во «что-то высшее» в себе. Глубоко внутри себя я чувствовала, что если я смогу укрепиться в этом и если я не испугаюсь ничего, что приходит снаружи – даже от моего учителя – ничего плохого не случится. Может быть, мой учитель только испытывает меня с целью заставить меня увидеть что-то, что я забыла. Но несмотря на это объяснение, несмотря на вспышку понимания, я ужасно страдала.

Я уехала домой утром первым же поездом и обнаружила своего мужа мирно спящим в кровати. Позже, читая Миларепу я узнала, что тибетские мастера часто создают такие трудности для учеников, чтобы те поняли, что не надо верить всему.

В феврале г-н Гурджиев должен был поехать в Нью-Йорк вместе с несколькими сопровождающими. Он попросил меня прийти вечером перед его отъездом, чтобы устроить всё, и я не могла ему отказать. Он попросил меня дать ключ от маленького комода, который всегда хранился у меня. Он открыл комод и начал сортировать бумаги, письма, паспорта и прочее. Многое он бросал в камин и сжигал. Я знала, что среди бумаг были паспорта, но я не заглядывала в комод, чтобы знать точно, что там лежит. Я спросила г-на Гурджиева, почему он выбрасывает паспорта, и он сказал мне: «У вас был ключ. Вы что, никогда не смотрели, что лежит в комоде?» Я ответила: «Конечно, нет!» Он сказал: «Как раз поэтому я могу дать ключ только вам. К счастью, у вас нет этого ужасного качества любопытства».

Я должна сказать, что несмотря на всю мою боль и сложности, я была очень счастлива, что г-н Гурджиев никогда не терял доверия ко мне.

В день его отъезда в Нью-Йорк я по его просьбе рано утром пришла к нему на квартиру для каких-то последних приготовлений, и у нас состоялась чудесная беседа, беседа, которая может произойти только в исключительных обстоятельствах. Потом мы пошли на вокзал и сидели в кафе. Он сказал, что я была единственным человеком, который никогда не делал то, что он требовал, если сам не желал этого. Я, конечно же, верила ему тогда и была очень счастлива. Но неожиданно он заговорил о том, как сильно ему будут необходимы в Нью-Йорке г-н де Гартман и я, что никто не сможет помочь ему должным образом, и что мне нужно сделать так, чтобы мой муж мог снова присоединиться к нему в недельный срок. Я ответила, что это невозможно, что у моего мужа ещё не всё хорошо. Может быть, он бы захотел, чтобы я поехала, но я сказала, что не могу оставить его одного…

Приближался час отъезда, и мы молча медленно шли вдоль платформы к поезду. Я была очень грустной, потому что г-н Гурджиев уезжал так надолго, но больше от того, что он попросил меня оказать давление на моего мужа, зная о состоянии, в котором тот находится.

Я услышала первый сигнал прибытия поезда. Г-н Гурджиев поднялся по ступенькам в вагон-ресторан. К счастью, никого из сопровождающих с ним не было. Он остановился на площадке вагона, а я стояла на платформе вокзала, думая о многочисленных поездках, которые я совершила с ним…

Потом, очень неожиданно, г-н Гурджиев сказал: «Устройте всё со своими документами и приезжайте с Фомой через неделю в Соединённые Штаты. Вы мне оба там нужны». Я сразу же ответила: «Георгиваныч, я не могу. Вы знаете, Фома болеет». Несмотря на это, холодным, ледяным тоном г-н Гурджиев повторил: «Приезжайте через неделю, или вы меня больше никогда не увидите». Я сказала ему: «Как вы можете просить у меня такое? Вы знаете, что я не могу это сделать». Он повторил тем же тоном: «Тогда вы меня больше никогда не увидите». Хотя у меня было чувство, как будто меня пронзила молния, голос во мне сказал, и я повторила: «Тогда… я никогда вас больше не увижу».

Поезд тронулся. Г-н Гурджиев неподвижно стоял, глядя на меня. Я смотрела на него, не отрывая глаз от его лица. Я знала, что это навсегда…

Я стояла там, пока поезд не исчез из вида. Мысленно я видела перед собой князя Любоведского, который уходил и оставлял г-на Гурджиева одного. Когда он диктовал мне эту главу из «Встреч с замечательными людьми», я всегда тревожилась об этом трагическом моменте его жизни и испытывала благоговейный страх от того, что это может случиться со мной. Потом я медленно пошла домой, осознавая, что я сказала своё слово, и всё закончилось. Что ещё я могу сделать? Если мой учитель мне это сказал, он знает, что делает, и что я не могу поступить или ответить по-другому.

Под предлогом ужасной головной боли я ушла в свою комнату, задёрнула шторы для того, чтобы побыть в темноте, и легла в кровать… Что я пережила, невозможно описать. Но я не хотела, чтобы страдал мой муж, поэтому я ничего ему не сказала… Это было за четыре дня до того, как я достаточно сильно почувствовала, что нужно проснуться и начать жизнь заново.

Несколько лет после того, как мы покинули Приоре, г-н де Гартман продолжал писать музыку для фильмов, чтобы заработать на жизнь. Его псевдоним был Томас Кросс, Кросс была девичья фамилия его матери. Как только он заработал достаточно, он стал посвящать всё своё время своей собственной музыке.

В 1933 году продав Приоре, г-н Гурджиев переехал в Париж. Несколько раз он посылал кого-то, чтобы попросить нас вернуться, но, как и у моего мужа, у меня было очень сильное ощущение, что я не могу и не должна этого делать, не имеет значения, как сильно я этого хочу. Несмотря на это, ни я, ни мой муж не изменили своего отношения к г-ну Гурджиеву. Он всегда оставался нашим учителем, и мы всегда были преданы его учению.

Однако контакт никогда не обрывался. Мы продолжали видеться с мадам де Зальцман так часто, как только возможно, и поддерживали отношения с Успенскими. Несколько учеников г-на Гурджиева приходили к моему мужу учиться играть на фортепиано. Г-н де Гартман также давал уроки по композиции и оркестровке нескольким знаменитым музыкантам.