Фома Гартман – Наша жизнь с господином Гурджиевым (страница 54)
Поскольку он стал хорошо известен, многие из его новых работ – его первая симфония, несколько концертов, циклы песен и произведения для фортепиано – были впервые исполнены оркестром Ламурё и другими музыкальными коллективами Парижа, Брюсселя и Лондона, часто за роялем был мой муж. Его новый камеди-балет «Бабетта», сочинённый по либретто Анри Казна, впервые был поставлен в Опере Ниццы.
Прошло около двадцати лет. Мы жили в Гарше, очень близко от Парижа. Однажды поздно вечером в октябре 1949 года, снежной ночью, позвонила мадам де Зальцман из американской больницы в Париже, и сказала, что г-н Гурджиев серьёзно болен, и его только что привезли туда. Она сказала, что сообщает нам об этом, если мы вдруг захотим приехать в больницу, и также потому, что она очень хотела бы, чтобы мы были с ней. Как мы были ей благодарны!
Мой муж был в кровати с приступом учащённого сердцебиения, к которому у него была склонность. Однако, услышав новости, он вскочил с кровати, сказал мне заводить машину, наш старый «Панар», и мы немедленно поехали в больницу. Мы не смогли увидеть г-на Гурджиева, потому что он был слишком слаб. Но никто не думал, что конец так близок. Мы приехали домой поздно ночью, намереваясь вернуться рано утром, чтобы увидеть его. Но на следующее утро, в девять часов, позвонила мадам де Зальцман и сказала, что четверть часа назад г-н Гурджиев умер…
Мы поехали в больницу. Тело г-на Гурджиева лежало в маленькой больничной часовне. На его лице было чудесное выражение умиротворённости и красоты… Четыре дня он лежал в этой часовне, потому что по религиозным причинам похороны не могли состояться ранее. Днём и ночью часовня была наполнена людьми.
За день до похорон тело положили в гроб и перевезли в русскую церковь на улице Дарю. Туда пришла маленькая группа людей, чтобы присутствовать на коротком молебне. Когда священник закончил церемонию и вошёл в алтарное помещение, он закрыл шторы. В этот момент погасло электричество. Мы думали, что священник выключил свет. Церковь погрузилась в темноту, освещенная только маленькими свечами, горящими перед иконами. Мы стояли в приглушённом свете около пяти минут в глубокой концентрации и умиротворённости.
Потом мадам де Зальцман, мой муж и я пошли искать священника, чтобы спросить его о панегирике, который он предлагал произнести на церемонии похорон. Он сказал, что сожалеет о том, что мы должны были стоять в темноте, потому что по неожиданным причинам электричество пропало как раз тогда, когда он закрыл алтарные шторы.
Опасаясь, что священник скажет что-то неподходящее, г-н де Гартман дал ему панегирик, который он сам для него подготовил. Будучи хорошо знаком с уставом русской Церкви, он написал его таким образом, что последними словами, произнесёнными священником возле гроба г-на Гурджиева, были слова из «Борьбы магов»:
«Бог и его ангелы удерживают нас от злых дел, помогая нам всегда и везде помнить своё Я».
Хронология
В архиве де Гартманов содержалось поразительное количество оригиналов документов, сохранённых несмотря на трудные условия путешествий с Гурджиевым. Военные записи Фомы, медицинские бумаги и освобождение от армии; их большевистские пропуска для экспедиции в горы; удостоверения места жительства в различных частях России; афиши и программы концертов, опер и пьес; паспорта с визами для их многочисленных путешествий после Константинополя; отдельные письма и дневниковые записи; и, конечно же, детальный список дат для почти каждого произведения музыки Гурджиева – де Гартмана. Все эти датированные документы сделали возможным создание замечательно полной хронологии Работы Гурджиева в эти годы.
Гурджиев не указал в своих произведениях дату своего рождения. Это осталось неизвестным. Выводы о дате его рождения делались на основе косвенных фактов из его книг, но результатов было много, они были разные и недоказуемые.
В первой редакции «Всё и вся», опубликованной после его смерти, на суперобложке был указан годом его рождения 1872, но в поздних изданиях дата изменилась на 1877, потому что на этом настаивала его младшая сестра, очевидно, основываясь на той дате, что была указана в паспорте. Но 1877 год, как год рождения, противоречит почти всем другим историческим свидетельствам. Тогда Гурджиеву должно было быть не больше одиннадцати лет, когда он отправился в свои путешествия.
Ольга де Гартман была убеждена, что Гурджиев был значительно старше, но не могла найти доказательства, чтобы подтвердить альтернативу 1877 году. Она мало верила в правдивость паспорта, потому что в её собственном официально была записана дата рождения 1896 год, в то время как на самом деле она родилась в 1885.
Самый главный ключ был оставлен Гурджиевым в его «Встречах с замечательными людьми». Ему было «почти семь лет», когда ужасная эпидемия уничтожила многочисленные стада его отца, вместе с почти всеми остальными стадами в Закавказье[15]. Но исторические книги того периода, указывающие даты каждой битвы, молчат про эпидемии скота.
Единственная дата, приписываемая именно Гурджиеву, дана Д. Г. Беннетом в «Свидетеле»: «Позже он мне сказал, что родился в 1866 году»[16]. Но нет никаких независимых свидетельств, которые могли бы это подтвердить.
Совсем недавно мы сами нашли утверждение Гурджиева, записанное на встрече одной из его парижских групп в декабре 1943 года, когда он сказал: «Мне 78 лет, и у меня много разочарований». Это устанавливает дату его рождения в 1866 году, если он утверждает о своём последующем дне рождения в январе, или в 1865, если он имел в виду прошедший день рождения. Но по контексту нельзя быть уверенным, что это не было просто желание оказать особое впечатление на того, кто спрашивал. Тем не менее, точное совпадение поразительно.
Совсем недавно Ричард Смизис в своих глубоко разработанных неопубликованных исследованиях биографических данных Гурджиева дал нам информацию, которую он нашёл в книгах Федерика Бернаби и Генри Фэншоу Тозера.
Бернаби был офицер английской армии, который путешествовал по Каспийскому региону и Закавказью в период 1875–1877 годов. Он пишет, что в 1875 году возле Каспийского моря кочевые племена, которые переезжали с места на место со своими семьями и стадами, «очень страдали в последний год от чумы крупного рогатого скота… Попробовали провести эксперимент с вакцинацией животных, но… с незначительным успехом»[17].
В следующем году, когда он путешествовал по Малой Азии, то проезжал мимо свидетельств массового падежа стад в этом регионе. Это могло бы быть следствием болезни крупного рогатого скота, она усиливалась и сопровождалась серьёзной засухой в 1873 году, а потом последовала ужасная зима, во время которой умерло много людей и погибли стада[18].
Описывая то же событие, Г. Ф. Тозер создаёт такой образ: «Потери были огромными, погибло около 100000 голов скота, и количество овец и коз уменьшилось на 60 %»[19].
Подводя итог, Бернаби пишет: «Несколько лет назад богатство курдских шейхов было очень значительным; многие из них владели двадцатью или даже тридцатью тысячами овец, помимо больших стад лошадей и крупного рогатого скота. Голод… был губительным как для курдов, так и для турок. Он оставил их в жалкой нищете»[20].
Эта катастрофа, которая произошла в 1873–74 годах – единственное событие, которое полностью соответствует тому, что написал Гурджиев о несчастье его отца. Эта дата, вместе с утверждением Гурджиева, что «ему было около семи лет», когда напал мор, точно указывает, что рождение Гурджиева было близко к 1866 или 1867 году.
Опираясь на эти доказательства, редакторы изменили в хронологии этой книги данные о годе рождения Гурджиева на
В рукописи Фомы де Гартмана нет ни даты, ни дня недели, когда с Гурджиевым произошла авария в июле 1924 года. Когда публиковалась первая редакция, Ольга де Гартман добавила дату 5 июля, скорее всего, по памяти. С тех пор эта дата использовалась другими писателями.
Однако изучение тщательно датированных музыкальных дневников де Гартмана показывает, что 5 июля, которым в 1924 году была суббота, Гурджиев был ещё в Приоре, работая над последней до аварии пьесой. Поэтому 5 июля не может быть точной датой.
Но никакой другой даты не было. Газеты того времени, которые печатали отчёты об авариях, не помогли, в них нет ничего, что особо выделяло бы какой-то день или дату. Д. Г. Беннет писал, что это было 6 июля, но он не был в Приоре в это время; 6 июля было воскресенье, оно не подходит под факты по другим причинам. Казалось, что нет ясного решения загадки, пока однажды, разыскивая ещё что-то в архивах де Гартмана, мы не набрели на папку с ранее неиспользованными документами. Это были хорошо узнаваемые записи от руки Ольги де Гартман, на фирменном бланке Института. По манере изложения, они, очевидно, были написаны в течение нескольких дней после аварии. Этот документ, также как и его черновик, который был вместе с ним, чётко и бесспорно утверждают, что событие произошло 8 июля, и это был четверг. Кажется, что когда через сорок лет она издавала книгу, она забыла, что у неё ещё есть этот документ, или не смогла его найти, чтобы уточнить дату.