Findroid – Будни работника гильдии (страница 4)

Орк-паладин и эльфийка-охотница. Женаты.

Я решил не спрашивать, как это вообще произошло. Есть вещи, которые лучше не знать, и история любви двухметрового зелёного паладина и высокомерной серебристоволосой эльфийки определённо входит в их число. Может, однажды, когда мне будет совсем нечего делать, я наберусь смелости и спрошу, но не сегодня.

Консуру довольно быстро наскучила езда на лошади и он начал спеть дорожную песню.

Голос у него оказался на удивление неплохой, хриплый, но мелодичный, с какой-то странной глубиной, которую не ожидаешь услышать от грязного беззубого старика. Первым куплетом я даже заслушался, потому что мелодия была красивой и задорной, из тех, под которые хорошо ехать верхом по лесной дороге.

Проблема была лишь в тексте.

К третьему куплету, изобилующему анатомическими подробностями о «прелестях молочницы из Арушина», я готов был заткнуть уши. Описания были настолько детальными, что у меня сложилось впечатление, будто бард либо обладает выдающимся воображением, либо действительно лично знал эту молочницу. И знал её очень-очень хорошо.

— Может, что-нибудь другое? — предложил я, стараясь звучать дипломатично. Всё-таки я здесь представитель гильдии, а не литературный цензор.

— О, молодой господин желает героическую балладу? — Консур расплылся в беззубой улыбке, и лицо его озарилось таким восторгом, будто я только что сделал ему лучший комплимент в жизни. — Я знаю отличную песню о рыцаре и драконе! Правда, там в конце рыцарь и дракон... — он многозначительно подмигнул, — находят общий язык.

— Нет.

— Очень романтичная история!

— Нет!

— Божественный попугай настаивает! — прокаркала ворона с его плеча. — Пой, бард! Пой о любви!

— Твоя птица меня пугает, — сказал я Консуру.

И это была чистая правда. Ворона смотрела на меня так, словно точно знала, о чём я сейчас думаю, и это знание доставляет ей удовольствие.

— Каркаша – не птица! — ворона нахохлилась, и перья на ней встали дыбом, отчего проплешины стали ещё заметнее. — Каркаша – воплощение божественной воли!

— Ну да, она немного особенная, — признал Консур с видом любящего родителя. — Нашёл её птенцом у храма Безумного бога. С тех пор не расстаёмся.

Храм Безумного бога Конечно, ну разумеется. Откуда ж ещё взяться говорящей вороне, считающей себя божественным попугаем, если не из храма бога безумия? Это многое объясняет.

Анкурик всю дорогу ехал в арьергарде и сверлил взглядом каждого встречного. Буквально каждого. Крестьянин с корзиной? Подозрительный взгляд. Женщина с ребёнком на руках? Ещё более подозрительный. Старик с козой? Анкурик проводил его поворотом головы на сто восемьдесят градусов, словно ожидая удара в спину.

Дважды я слышал, как он шипит «я не хафлинг» в сторону проезжающих мимо крестьян, которые, если честно, вообще на него не смотрели. Они смотрели на Бабая, потому что двухметровый орк на лошади – это зрелище, которое запоминается надолго. Но Анкурик был убеждён, что все взгляды направлены на него.

Бьёрн держался рядом со мной, но почти всегда молчал. Мы ехали бок о бок уже больше часа, и за это время он не произнёс ни слова. Просто ехал и смотрел вперёд на дорогу с тем выражением сосредоточенной пустоты, которое бывает у людей, думающих о чём-то своём.

Несколько раз я ловил на себе его изучающий взгляд, словно он пытался что-то решить. Наконец я не выдержал.

— Что?

— Ничего, — Бьёрн отвернулся. — Просто не ожидал тебя увидеть. Думал, ты давно вернулся.

— Вернулся куда?

— Домой, — Бьёрн понизил голос, чтобы остальные не слышали, хотя Бабай дремал в седле, Лалуна ехала далеко впереди, а Консур был занят настройкой лютни. — В наш мир.

Я хмыкнул.

— Если бы я знал как, может, и вернулся бы. В первый год. Сейчас уже не уверен...

Странно было произносить это вслух. Первые месяцы я думал о доме постоянно: о метро, о кофе из автомата, о том, как мама, наверное, с ума сходит. А потом Потом дни стали складываться в недели, недели – в месяцы, и постепенно этот мир перестал быть чужим. Он не стал родным, нет, но перестал ощущаться враждебным. Я нашёл работу, освоился, научился читать местный язык и варить местный чай. В какой-то момент мысли о доме из постоянных стали редкими, а из болезненных – просто грустными.

Бьёрн кивнул, словно понимая.

— Я тоже сначала искал способ, потом бросил. Здесь интереснее.

— Интереснее?

— Я могу парировать молнию, Серё... — он осёкся, — Седрик. Там я был никем – менеджер среднего звена с ипотекой, а здесь я тот, кто парирует молнию.

Менеджер среднего звена с ипотекой. Я посмотрел на него, на этого высокого парня в поношенной кожаной куртке, с мечом на бедре, с обветренным лицом и руками, покрытыми мелкими шрамами, и попытался увидеть в нём того Бориса из Москвы, с которым мы пили дешёвое пиво два года назад в единственной приличной таверне города.

Не получилось. Тот Борис был мягче, более нервным, с бегающим взглядом человека, который ещё не решил, бояться ему или радоваться. Этот Бьёрн основательно уверен в себе, и эта уверенность не выглядит напускной.

Странная логика, но я его почти понимаю. Там я тоже был никем особенным. Здесь по крайней мере у меня есть работа, которую я делаю хорошо, и какое-никакое место в мире. Пусть и маленькое, пусть и пахнущее чернилами.

— Не называй меня Серёгой, — сказал я тихо. — Здесь я Седрик.

— Справедливо, — Бьёрн слегка усмехнулся, и усмешка вышла почти тёплой. — А я Бьёрн. Не Борис.

— Договорились, Бьёрн.

На мгновение показалось, что между нами что-то не то чтобы потеплело. Два человека из одного мира, заброшенные в другой, это создаёт связь, хотим мы того или нет. Мы оба это чувствовали и оба старались не придавать этому слишком большого значения.

— ПСИБЛЕЙДЫ!

Я дёрнулся в седле. Лошадь подо мной тоже дёрнулась, и секунду мы с ней синхронно пытались не потерять равновесие.

Анкурик, налившийся краской так, что стал похож на свёклу с заострёнными ушами, швырнул светящийся клинок в сторону дерева у дороги.

— ТАМ БЕЛКА! — заорал он. — ОНА СМОТРЕЛА НА МЕНЯ КАК НА ХАФЛИНГА!

Клинок врезался в ствол, оставив глубокую дымящуюся борозду. Белка, целая и невредимая, ускакала по веткам, и клянусь, на мгновение мне показалось, что она обернулась и посмотрела на Анкурика с презрением. Хотя, наверное, это мне уже мерещилось от усталости.

— Анкурик, — устало сказал Бабай и зевнул, — белки не знают, кто такие хафлинги.

— ЭТА ЗНАЛА! Я ВИДЕЛ В ЕЁ ГЛАЗАХ!

Лалуна вздохнула.

Я начинаю понимать, почему гильдмейстер так ухмылялся.

***

Овражки оказались небольшой деревней в низине между двумя холмами, отсюда, видимо, и название. Домов тридцать-сорок, пара улиц, рыночная площадь, церквушка на отшибе. Одно из тех мест, где все друг друга знают, новости расходятся за полчаса, а самое крупное событие года – когда у кого-нибудь корова родит двойню.

Тихое и сонное место.

Вернее, оно должно было быть тихим и сонным. Сейчас оно выглядело так, будто здесь порезвился небольшой ураган, причём целенаправленный.

Амбара не было. Совсем. На его месте чернела проплешина выжженной земли, окружённая остатками каменного фундамента. Камни почернели от жара, кое-где ещё поблёскивали спёкшиеся капли чего-то металлического. Наверное, гвозди. От амбара осталось ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: здесь когда-то стоял амбар. И его больше нет.

Колодец посреди площади тоже отсутствовал. Вместо него зияла неровная воронка с рваными краями, будто что-то рвануло изнутри. Вокруг валялись разбросанные камни, некоторые отлетели шагов на двадцать, один проломил забор ближайшего дома.

Дом рядом с площадью – видимо, тот самый дом старосты – стоял с обугленной крышей и выбитыми окнами. Стены уцелели, но выглядели так, словно их облизнул очень горячий и очень большой язык.

Я осмотрел всё это, мысленно прикинул ущерб и сказал:

— Неплохо. Даже лучше, чем я представлял по описанию.

И я не шутил. После прочтения папки я ожидал увидеть вместо деревни воронку размером с озеро. А тут ну колодец, ну амбар, ну крыша. По меркам Отбитых это, считай, ювелирная работа.

— Это ещё что, — гордо сказал Консур. — Надо было видеть, когда демон только вылез. Вот это было зрелище!

— Каркаша подпевала! — добавила ворона. — Демон оценил!

— Он пытался тебя съесть, — уточнил Бьёрн.

— Демон оценил исполнение! По-своему!

Тут нас заметили.

Из домов осторожно, как мыши из норы, когда кот ушёл, но есть подозрение, что еще вернётся, начали выглядывать люди. Взгляды, которые они бросали на Отбитых, были выразительными: смесь страха, злости и чего-то похожего на фатализм. Так смотрят на стихийное бедствие, которое нельзя предотвратить и бессмысленно проклинать.

— Вернулись! — раздался женский возглас откуда-то слева. — Они вернулись! Прячьте детей!