Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 42)
У Казимира Лиске есть спектакль, в котором события происходят в обратную сторону, от будущего к прошлому. Двое мужчин пишут друг другу письма, один из них сидит в тюрьме. Тот, что на свободе, пишет примерно следующее: «Привет, Джон, как твои дела? Как настроение? Получил твое письмо, очень за тебя рад». А заключенный отвечает: «Привет, у меня все хорошо…» и так далее. Постепенно действие добирается до самого первого письма, из которого зрители узнают, что преступник, сидящий в тюрьме, убил сына своего корреспондента. Их переписка начиналась с гнева, а через энное количество писем и лет они стали близкими друзьями. Преступник исправляет вред, просит прощения и получает его, несмотря на тяжесть греха. История, кстати, основана на реальных событиях. Спектакль называется «Black & Simpson».
Объединиться вокруг России
Б.П. В «Беге» есть еще один сюжет, связанный с Чарнотой, тоже авантюрный, как все, что с ним происходит. Вместе с Голубковым, этаким чеховским интеллигентом, Чарнота отправляется в Париж, чтобы добыть денег для его возлюбленной по имени Серафима у ее бывшего мужа, миллионера Корзухина, которого мы видели на станции в Крыму.
Опять Чарнота предстает перед нами во всей красе. Он является в особняк Корзухина в одних подштанниках, потому что штаны он продал. Корзухин его спрашивает: ты что так, без штанов, по Парижу и ходил? «Нет, – говорит Чарнота, – по улице шел в штанах, а в передней у тебя снял. Что за дурацкий вопрос!»
Корзухин, конечно, деньгами делиться не хочет и брошенной жене отказывается помогать. «Нарочно бы к большевикам записался, только чтоб тебя расстрелять», – говорит ему Чарнота. Но тут он видит у Корзухина на столе карты. «Ты играешь?» – «Играю и очень люблю». – «Так сыграем со мной!» И они начинают играть на деньги.
Безумец Чарнота играет только ва-банк и каждый раз выигрывает. Корзухин понимает, что долго так продолжаться не может, наступит момент, когда тот проиграет. Но Чарнота не проигрывает. Ва-банк! Ва-банк! Ва-банк! Проходит ночь, начинается утро, Чарнота выиграл большие деньги, много тысяч.
На следующий день, купив дорогой костюм, он идет под мост к нищим с бутылкой шампанского в руке. Этой сцены нет в пьесе. Она появилась в фильме. В ней звучит прекрасный монолог Чарноты. Подвыпивший, он говорит, обращаясь к парижским нищим:
Вы мне все симпатичны, господа. Я бы с удовольствием всем подарил теплые штаны с лампасами. Увы, в этом паршивом городишке их нет…
Вы мне симпатичны, господа. Мне сегодня подали гигантскую милостыню, я богат. Но мне отчего-то грустно. Никогда не было так грустно… даже когда меня расстреливали. Дело не в штанах…
Когда вас поведут в рай, я буду сидеть там у ворот и передо мной будет лежать шляпа. Я буду сидеть там тысячу лет и просить… И никто не подаст. Никто! Даже самый добрый из нас бог. При желании можно выклянчить все: деньги, славу, власть… Но только не родину, господа. Особенно такую, как моя. Россия не вмещается, не вмещается в шляпу, господа нищие!
В последней сцене пьесы Чарнота прощается со всеми. Голубков с Серафимой возвращаются в Россию, Хлудов предлагает ему тоже вернуться, на что Чарнота говорит:
От смерти я не бегал, но за смертью специально к большевикам не поеду… Я на большевиков не сержусь. Победили и пусть радуются. Зачем я буду портить настроение своим появлением?.. Ну прощай, Роман! Прощайте все! Развязала ты нас, судьба, кто в петлю, кто в Питер, а я как Вечный жид отныне! Летучий Голландец я! Прощайте!
И Чарнота снова идет на тараканьи бега, чтобы, вероятно, в один день проиграть все корзухинские деньги и опять начать свой балаган. Смысла своей жизни без России он не видит, а значит, остаток дней нужно провести максимально весело.
Я расскажу небольшую историю, которая случилась в нашем стамбульском путешествии. Вдохновленные «Бегом», мы хотели найти экскурсовода, который провел бы нас по местам первой русской эмиграции, рассказал о константинопольской диаспоре 1920-х годов. Мы бросили клич в соцсетях, и друзья посоветовали нам хорошую женщину-экскурсовода. Ее звали Ольга. Я позвонил. Ольга ответила с радостью, но несколько запнулась, когда я рассказал о нашем желании. Заметила, что никогда темой послеоктябрьской эмиграции специально не занималась и, если мы хотим серьезных знаний, наверное, следует обратиться к кому-то другому. Я сказал, что мы посмотрели фильм «Бег» и хотим почувствовать дух эмиграции.
– Дух, – ответила она, – я вам почувствовать дам!
На следующий день мы отправились с ней путешествовать по городу.
Ольга водила нас по узким серым улочкам, где селились эмигранты. Показывала места в городе, которые Алов и Наумов сняли контрабандой для своего фильма. Константинопольские сцены советские режиссеры снимали в дружественной Болгарии, а в натовскую Турцию приехали инкогнито с целью подпольных съемок. И действительно, сделали какое-то количество планов, буквально вынимая камеру из-под плаща.
Через пару часов экскурсии мы зашли в кофейню передохнуть. И там проникнувшаяся к нам Ольга сказала, что, вообще-то, не занимается темой эмиграции, потому что однажды с ней произошла одна история. Ольга отпила глоток турецкого кофе, который очень советовала нам попробовать, и, покручивая в руке пакетик сахара, начала рассказ.
– Когда в 1990-е годы я только переехала в Турцию и занялась экскурсиями, мне довелось водить по городу коллекционера портсигаров. Тогда я сама была еще молодой эмигранткой. Мы ходили по всем блошиным рынкам, и в одном подвале турок вынес нам из своих запасов два серебряных портсигара. Коллекционер посмотрел на них холодно, сказал, что они не представляют интереса. А я открыла один из них. Просто на автомате нажала на кнопочку, и он раскрылся. Внутри я увидела гравировку на русском языке: «Дорогому Гришеньке, который выдержал экзамен по латыни. На память. 1914 год». В этот момент меня как током ударило, потому что я будто увидела всю судьбу этого Гришеньки. В 1914 году он закончил гимназию совсем еще мальчишкой, а в 1920-м, вероятно, с остатками белой армии оказался в Константинополе. Без родины, без денег, без смысла, без будущего. Я не знаю, как прожил свою жизнь Гришенька, но, наверное, нелегко, если портсигар был заложен или продан. И вот Гришенька давно умер, все его знавшие умерли, а портсигар с поздравлением лежит себе на полке в магазине. Меня охватил такой страх, что я бросила этот портсигар и решила, что ничего не хочу знать о несчастных эмигрантах, что никогда к этой теме обращаться не буду.
Мы гуляли по Стамбулу до заката и расстались с Ольгой на одном из мостов, с которого в золотом свете солнца было видно сразу пять мечетей. Чайки с криками летали над нами, а мы шли в сторону отеля и думали об Ольге и Гришеньке. Для нас судьба бедного гимназиста была лишь одной из печальных историй наших соотечественников, а для Ольги она оказалась чем-то бóльшим, ведь тогда она сама была молодой эмигранткой, которая, как и Гришенька, попала в Стамбул и будущее свое не знала. Для нее история Гришеньки была очень созвучной и тревожной.
Пушкин, осмысляя в целом свое творчество в стихотворении «Памятник», среди главных заслуг перед народом выделил три. Он написал: «И долго буду тем любезен я народу, что (во-первых) чувства добрые я лирой пробуждал, что (во-вторых) в мой жестокий век восславил я свободу и (в-третьих) милость к падшим призывал».
Булгаков в своих белогвардейских произведениях «Бег» и «Белая гвардия» как раз занимался тем, о чем писал Пушкин, – призывал милость к падшим. В советской стране он показывал белых проигравшими, но благородными. Так он выступал за примирение. По сути, он был первый крупный писатель, который выступал за примирение красных и белых. За примирение вокруг России. Он будто говорил: да, мы по-разному видели будущее, да, мы проиграли (Булгаков считал себя белогвардейским писателем), а вы (большевики) победили, но Россия остается Россией, как бы она ни называлась. И если мы любим Россию и людей, которые ее населяют, мы должны оставаться с ней и ей служить.
И тут самое время рассказать о прототипах главных генералов из «Бега». Если у Чарноты прототип довольно размыт, то у Хлудова он очень четкий, его Булгаков писал с известного человека – Якова Слащева, действительного руководителя обороны Крыма. В эмиграции Слащев написал две книжки воспоминаний, где винил в поражении высшее командование. Булгаков читал эти книги и, по-видимому, был во многом с ним согласен.
В пьесе Хлудов порывается вернуться в Россию. «Проживешь ты ровно столько, сколько потребуется тебя с парохода снять и довести до ближайшей стенки! – говорит ему Чарнота. – Да и то под строжайшим караулом, чтобы тебя не разорвали по дороге. Ты, брат, большую память о себе оставил!» Предположения Чарноты кажутся вполне логичными, возвращение в Россию для Хлудова невозможно. И в финале пьесы он пускает себе пулю в лоб. В конце фильма Хлудов не убивает себя, а просто остается в Стамбуле на том самом пригорке, куда он приходит каждый день с двумя бродячими собаками – смотреть в сторону России и ждать вестей.
Но судьба Слащева сложилась иначе. Как только в Советском Союзе объявили амнистию и призвали белых вернуться, он возвратился, сказав: «Мне не важно, как моя страна называется: Российская империя или РСФСР. Это Россия. И надо возвращаться, чтобы, не дай бог, не оказаться наемником против своей родины, своего родного народа». Так он обращался к белой армии, остававшейся в эмиграции.