Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 44)

Б.П. Почему мы не танцуем?

Ф.Ж. Почему не дергаем телами, ногами? Мой манифест: давайте учиться скучать. Отдавайтесь скуке хотя бы на десять минут в день.

Б.П. Какие у тебя есть предложения, как возвращать любопытство уже взрослым людям?

Ф.Ж. Можно, например, разрешить себе поскучать, поставить жизнь на паузу. Обычно когда мы начинаем скучать, то сразу хватаемся за понятные и известные вещи: книга, сериал… А если просто сидеть на стуле, то что-то обязательно случится, что-то, возможно, интересное и важное.

Есть такая мадам по имени Джулия Кэмерон. Она написала книжку под названием «Путь художника», в которой встречается классный тезис. Джулия пишет, что нужно заниматься только такими делами, которые либо вызывают сопротивление, либо, наоборот, сильное возбуждение и любопытство. Не нужно брать то, что нейтрально, что не вызывает никаких чувств и эмоций. Я с ней согласен. В сопротивлении тоже есть своя энергия. Если ты сидишь и постоянно думаешь: «Я не пойду на танцы, потому что плохо танцую», я бы предложил идти и танцевать. Мысль о танцах вызывает сопротивление, значит здесь что-то есть, что-то важное.

Б.П. Однажды поздним летом мы с Филиппом Григорьевичем участвовали в арт-фестивале на острове Ольхон и занимались там танцем буто. Это японский танец, перформативный и довольно страшный. Он возник в Японии во второй половине ХХ века, явно носил на себе печать войны и исследовал темы смерти и рождения.

На одном из занятий мы делали упражнение. Группой в десять человек мы медленно ходили по небольшому залу. Нам нужно было идти так, будто на голове стоит большая чаша, доверху налитая водой, которая не должна расплескаться. Плавно передвигаясь, каждый из нас должен был с кем-то встретиться взглядом, потом медленно, не отводя глаз, опуститься на пол и лечь. И только когда лоб касался пола, можно было разорвать связь и закрыть глаза, чтобы через мгновение начать медленно подниматься и искать нового партнера.

Размявшись в зале, мы пошли к Байкалу. Справа от Скалы Шаманки есть небольшая бухта, часть Сарайского пляжа, к которой спускается сосновая роща под названием Шаманский лес. Реликтовые сосны и лиственницы стоят там на полупесчаном грунте под углом в сорок пять градусов. А между ними ходят коровы. Мы поднялись на самый верх рощи, где растет первый ряд сосен и сквозь сучья внизу виден синий Байкал. Наш мастер поставил задачу – спуститься по склону вниз и дойти до воды за час. Если разбежаться, это пространство можно было преодолеть за тридцать секунд, но спускаться мы должны были так же плавно, как двигались в зале. Но теперь уже не искать взгляды людей, а встречаться с предметами окружающего мира и входить с ними в молчаливый диалог.

Мы сняли ботинки и носки, остались в том, что не страшно выпачкать, и начали движение. Делаешь шаг, находишь глазами цветок и начинаешь опускаться на землю, не сводя с него глаз. Долго-долго, медленно опускаешься к цветку, пока не ляжешь рядом, не закроешь глаза. Потом делаешь переворот по склону вниз, поднимаешься и ищешь новый предмет. Замечаешь шишку – ложишься, глядя на нее, замечаешь тучку, замечаешь волну на Байкале… По сути, мы не шли, а медленно катились через Шаманский лес к пляжу.

Мне кажется, что никогда до этого я не был в таких близких отношениях с природой. Я узнал, как выглядит ромашка снизу. Когда смотришь на нее, уткнувшись носом в песок, она выглядит, как мохнатый пляжный зонт. Кора дерева нависает над тобой скалой, а на ней – живопись: вытянутые шеи Амадео Модильяни. Я узнал Шаманский лес не только глазами, но всем телом, перекатываясь по нему в течение часа. И если вначале я чувствовал городскую брезгливость, выбирая место, куда удобнее прилечь, то через двадцать минут я стал уже с каким-то сладострастием принимать камни и коряги в бока и спину, пробовать песок на вкус. Мои руки тонули во мху и земле, ветки оставляли царапины, а я наслаждался. Разве что коровьи «мины» я предпочитал обойти, приподнимаясь на локте.

Есть удивительная черта человеческого восприятия, которую знают все, кто занимается перформансом. Когда артист, находясь в повседневном пространстве, меняет «способ существования», например, просто стоит посреди улицы, замерев как статуя, или медленно идет с отрешенным лицом, глядя в одну точку, окружающие люди перестают видеть в нем человека и воспринимают исключительно как арт-объект. Могут громко и беззастенчиво обсуждать его, стоя рядом, и даже трогать.

– Я нахожусь на берегу Байкала, – заливаясь смехом, по-репортерски кричала в телефон женщина с пляжа, когда десять грязных танцоров буто появились на горизонте. Она позвонила кому-то по видеосвязи, чтобы поделиться впечатлениями. – Кажется, начинается зомби-апокалипсис, нужно срочно эвакуировать Иркутск. – Отсмеявшись, она начала новую серию: – Похоже, это именно те последствия коронавируса, которые скрывали от нас медики…

Две серферши на пляже тоже бросили свои дела и стали громко нас обсуждать.

– Я знаю, что это, – сказала одна.

– Наркоманы?

– Нет, это современное искусство.

И дальше она выдала определение, которое, кажется, нужно внести во все учебники.

– Современное искусство, – сказала она, – это такая хрень, которая с первого взгляда кажется смешной, а если долго смотреть – становится пипец как страшно.

Я старался не обращать на них внимание, я общался с голубем. У него оказался ярко-оранжевый глаз, а когда я лег на землю, то увидел, как сложно устроено оперение его брюшка. Через час мы дошли до воды, сбросили с себя одежду и вошли в четырнадцатиградусный Байкал. Если бы меня тогда спросили, как вернуть любопытство городскому человеку, я бы сказал: попробуйте буто в лесу. Только предупредил бы: на дискотеку потом идти не советую – царапины будут чесаться.

Ф.Ж. Тогда же на Байкале наш преподаватель Артем Марков дал нам задание: «Разрешите своему вниманию блуждать, пока оно за что-то не зацепится». Помню, как мы сидели в зале, стены которого были сделаны из дерева, а на полу постелен танцевальный линолеум. Мы позволили нашему вниманию хаотично летать по комнате. В какой-то момент случалась магия – внимание на чем-то решало задержаться. Помню, я долго смотрел на какую-то тень, на то, как свет падает на рояль, и не мог оторваться. Я просто залип, это было круче сериала «Эйфория». И в школе, и в университете нас учат концентрировать внимание. Майндфулнесс (практика на внимание и осознанность) присутствует в каждом современном психологическом подходе, который затрагивает тему работы со стрессом. И там обязательно будет момент, когда надо отпустить внимание и разрешить голове думать о чем угодно, никак не контролировать этот процесс. Это очень расслабляет.

Б.П. Прибывает поезд, четыреста шестой, который Вася ждал с фонарем. Это был тяжелый товарняк, медленно тащивший длинную вереницу вагонов. Вася слышит, как «бьется» паровоз в голове состава, а колеса его буксуют. Ему не хватает сил, чтобы заехать в горку.

Вася направился с фонарем к паровозу, потому что машине было трудно и он хотел побыть около нее, словно этим он мог разделить ее участь.

То есть паровоз для него такое же живое и нуждающееся в поддержке существо, как и корова. Когда Вася подошел к паровозу, он увидел, что помощник машиниста сыплет песок на рельсы перед поездом, чтобы колеса схватывали. Вася говорит ему: давай я буду сыпать, а ты помогай паровозу. «А сумеешь?» – спрашивает его помощник.

Вася даже не стал отвечать на этот вопрос. Он не только мог сыпать песок на рельсы, он, как окажется потом, не хуже механика знал, как устроен паровоз.

Вася стал сыпать по очереди, то на один рельс, то на другой. Паровоз тяжело, медленно шел вслед за мальчиком, растирая песок стальными колесами. Угольная гарь и влага из охлажденного пара падали сверху на Васю, но ему было интересно работать, он чувствовал себя важнее паровоза, потому что сам паровоз шел за ним и лишь благодаря ему не буксовал и не останавливался.

Если Вася забывался в усердии работы и паровоз к нему приближался почти вплотную, то машинист давал короткий гудок и кричал с машины: «Эй, оглядывайся!.. Сыпь погуще, поровней!»

Вася берегся машины и молча работал. Но потом он рассерчал, что на него кричат и приказывают; он сбежал с пути и сам закричал машинисту:

– А вы чего без песка поехали? Иль не знаете!

– Он у нас весь вышел, – ответил машинист. – У нас посуда для него мала.

– Добавочную поставьте, – указал Вася, шагая рядом с паровозом. – Из старого железа можно согнуть и сделать. Вы кровельщику закажите.

Машинист поглядел на этого мальчика, но во тьме не увидел его хорошо. Вася был одет исправно и обут в башмаки, лицо имел небольшое и глаз не сводил с машины. У машиниста у самого дома такой же мальчишка рос.

– И пар у вас идет, где не нужно; из цилиндра, из котла дует сбоку, – говорил Вася. – Только зря сила в дырки пропадает.

– Ишь ты! – сказал машинист. – А ты садись веди состав, а я рядом пойду.

– Давай! – обрадованно согласился Вася.

Паровоз враз, во всю полную скорость, завертел колесами на месте, точно узник, бросившийся бежать на свободу, даже рельсы под ним далеко загремели по линии.

Вася выскочил опять вперед паровоза и начал бросать песок на рельсы, под передние бегунки машины. «Не было бы своего сына, я бы усыновил этого, – бормотал машинист, укрощая буксованье паровоза. – Он с малолетства уже полный человек, а у него еще все впереди…»