Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 45)
〈…〉
Вася оглянулся и сошел с пути.
– Ты что же? – крикнул ему машинист.
– Ничего, – ответил Вася. – Сейчас не круто будет, паровоз без меня поедет, сам, а потом под гору…
– Все может быть, – произнес сверху машинист. – На, возьми-ка! – И он бросил мальчику два больших яблока.
Вася поднял с земли угощенье.
〈…〉
Состав прошел, и мальчик обернулся к месту, где был его фонарь. Свет от него вдруг поднялся в воздух, фонарь взял в руки какой-то человек. Вася добежал туда и увидел своего отца.
– А телок наш где? – спросил мальчик у отца. – Он умер?
– Нет, он поправился, – ответил отец. – Я его на убой продал, мне цену хорошую дали. К чему нам бычок!
– Он еще маленький, – произнес Вася.
– Маленький дороже, у него мясо нежней, – объяснил отец.
В этой сцене мне очень нравится, как Вася отчитывает машиниста за то, что тот мало взял песка и что в цилиндре у него дырка. Почти учит его мастерству, которое сам приобрел, помогая отцу. Я читал и думал про его отношения с отцом и его воспитание. Ведь точно не было такого, чтобы отец торжественно разбудил Васю со словами: «Вставай, мальчик мой, сегодня я буду показывать тебе устройство поезда, ты должен перенять мои умения, знания и мою профессию». Отец, скорее всего, ничему не учил его специально. Вася научился всему, пока был рядом. Отец любил паровозы, и сын их полюбил.
Я где-то слышал фразу, что если у маленького человека есть семья, то никакого воспитания (то есть вербальной передачи мудрых знаний: что хорошо, а что плохо), по сути, не нужно. Потому что есть родительский пример, который единственно важен. Важнее всех слов и педагогических книжек. Маленький человек будет повторять за родителями и хорошее, и плохое. Из этого следует, что если кого и нужно воспитывать родителям, то только себя. Если родители будут приличными людьми, то есть шанс, что дети станут такими же.
Ф.Ж. Мой любимый способ поддержки – просто быть рядом. Вторую звездочку получает Вася Рубцов, десять лет. Я согласен с тобой насчет того, что нужно воспитывать в первую очередь себя. Мне кажется, что дети чувствуют напускную правильность.
Б.П. Особенно фейк чувствуется, когда не совпадает то, что рассказывают родители, с их собственным поведением. Мама говорит: «Найду пачку сигарет, лишу телефона».
Ф.Ж. А сама курит и в телефоне сидит.
Б.П. Да-да. Она говорит: «Мне можно, потому что я взрослая, а ты маленькая, тебе нельзя». Или отец: «Не будешь учиться – выпорю», а сам за десять лет ни одной книжки не прочитал.
Ф.Ж. Расскажу небольшую историю.
В реально стрессовых ситуациях я веду себя, кажется, очень спокойно и рассудительно. Думаю, я усвоил это поведение от отца, наблюдая за ним, когда он был свидетелем моих выходок. Отец никогда мне не говорил: «Будь спокойным и рассудительным. Досчитай до десяти и только потом говори».
Моя гиперреактивность в детстве не знала границ. В начальных классах я сломал унитаз в школе. Мы с пацанами решили поиграть в туалете. Так нам захотелось. Мы толкались, танцевали, обнимались, в общем, полная любовь и идиллия.
Б.П. Обожаю такое.
Ф.Ж. Не было никакой драки, мы просто шалили. Двери кабинок были открыты. В какой-то момент я упал спиной на керамический бачок унитаза, и тот под моим весом треснул; вдобавок я порезал себе спину. Этот шум и гам было слышно даже с улицы. Прибежала учительница и увидела сломанный унитаз и мальчика с окровавленной спиной. Она меня подлатала и предложила два варианта:
– Либо ты расскажешь все отцу и попросишь его починить туалет, либо я расскажу сама. У тебя есть двадцать четыре часа.
Я решил сказать ему сам. Когда за мной приехал отец, учительница ему ничего не выдала. Мы едем в машине, и я думаю: «Сначала узнаю, какое у него настроение. Если хорошее, я ему все расскажу, а если плохое, то лучше не стоит…»
Мы приезжаем домой, разуваемся, раздеваемся, и я спрашиваю:
– Как твое настроение?
Он уже чувствует какой-то подвох и отвечает:
– Хорошее…
– Я сломал туалет в школе, его нужно как-то восстановить.
И отец спокойно, без капли гнева, отвечает:
– Хорошо, починим, сделаем.
Меня тогда это поразило.
Заканчивая эту историю, хочу кое-что добавить про папу. Как-то мы ехали с ним на его старой «Волге». Сидя на заднем сиденье, я заметил под папиным креслом что-то блестящее. Наклонился и увидел пистолет. Я тогда не знал, что это был пневматический ствол, и подумал: «Как? Мой папа такой принимающий, такой добрый… Он что, киллер? Мой папа убийца? Почему он тогда такой спокойный?» Я пребывал в шоке, пока на следующий день не узнал, что это была пневматика для самообороны.
Б.П. Ну понятно, это же были девяностые годы…
У меня тоже есть история – про книжки и родительский пример.
Мои самые болезненные воспоминания детства связаны с книжными магазинами.
Вот как это выглядело. Я совсем маленький. Папа заходит со мной в книжный и говорит:
– Пять минут! Мне нужно пять минут. Просто постой здесь. Я мигом.
И пропадал на час. А я стоял в углу в каком-то комбинезоне или шубке, мне было жарко, у меня потели руки, и становилось так неприятно, что не хотелось даже шевелиться. Выныривал папа и удивлялся:
– Ты что не расстегнулся? Ты же запаришься.
Садился на корточки, расстегивал шубку, развязывал шарф и говорил:
– Всё! Две минуты – и домой!
Не знаю, может быть, поэтому с чтением у меня в детстве были серьезные проблемы.
Лет до шести я вообще не читал. Мама боялась, что я пойду в школу умственно отсталым. Нездоровую атмосферу нагнетали знакомые «умные мальчики и девочки», которые будто бы прочитали все тридцать томов «Сказок народов мира». Кругом говорили, что в школу обязательно надо идти уже «с хорошим чтением», чтобы не отстать. В конце концов, за меня взялись. В качестве первой книжки мне была выдана брошюра «Приключения доисторического мальчика». Папа сказал, что в день я должен читать по три страницы и отчитываться. Я сел…
О, это были пытки. Мне никогда не было так плохо. Я подчеркивал карандашом каждое прочитанное слово, чтобы видеть результаты труда. Я ерзал и мучился.
А в семье «Доисторический мальчик» стал главной темой. Все только о нем и говорили. Например, сестра, которая заканчивала тогда собрание сочинений Тургенева, замечала, что в доме у нас теперь два доисторических мальчика.
К первому сентября я дочитал свою брошюрку. Когда моя работа была «принята», я взял мятую книжку, пошел на кухню, залил «Доисторического мальчика» водой и забросил в морозилку.
Когда страницы оледенели, я достал книгу, и через минуту она превратилась в мокрую кашу, потому что я порубил ее топором.
Всю эту бумажную слизь я бросил в старый таз, и когда обрубки высохли, собрал их в кучку, облил спиртом и сжег.
Потом я вышел на балкон и, сопровождая проклятиями, развеял прах этой книжки по ветру.
Над обожженным тазом я поклялся, что никогда больше не буду читать. Я был верен этой клятве вплоть до восьмого класса, пока не перевелся из районной школы в интеллигентский лицей, на гуманитарный факультет. Там все быстро изменилось. Начался подростковый возраст, я вдруг обратил внимание на девочек. И оказалось, что в этой новой среде девочки говорят исключительно о поэзии и литературе, пьют вино, цитируют Блока и курят так красиво, что я, конечно, пропал. Не спал ночами и начал читать. Помню, как я бежал на свидание с девочкой, впопыхах дочитывая «Гамлета», который стал моей следующей книжкой после «Доисторического мальчика».
Но вы спросите, как я поступил в интеллигентский лицей, на гуманитарный факультет, если ничего не читал? Там наверняка было строгое собеседование!
Поступил я почти обманом. Сам я книг не читал, но, когда мне исполнилось пять лет, а сестре семь, нам каждый вечер стал читать книги папа. Это быстро превратилось в ритуал. Сначала он читал детскую литературу, но это скоро ему наскучило, и папа перешел на античную. Прочитал нам Эсхила, Аристофана, Плутарха, потом какой-то китайский эпос, «Короля Артура», поэзию Серебряного века. Позже он рассказывал, что присматривался к детям, чтобы понять, пойдет книга или не пойдет. Папа читал нам то, что давно хотел прочитать сам, знакомил с тем, что ему очень нравилось, делился радостью чтения. Поступая в лицей, я как-то небрежно рассказал о Плутархе, процитировал Гумилева, и меня взяли.
И сейчас я понимаю, что в своей взрослой жизни как преподаватель или популяризатор науки я делаю, по сути, только одно: рассказываю людям о книгах, которые мне когда-то очень понравились, делюсь радостью чтения, своими находками. Как это делал папа.
Только одно меня печалит: я нарушил клятву, данную на прахе «Доисторического мальчика». Когда мы встретимся с ним в какой-то другой жизни, он посмотрит на меня, очкастого, седого профессора, и скажет: «В кого ты превратился?» Он-то будет еще молодой, в шкуре. Скажет: «Мы должны были вместе строить плоты, разжигать костры…» Я буду стоять, потупив взор. «Эх ты, – скажет он, – сколиозник!»
Сострадание маленьких людей и больших
Б.П. Вернемся к корове. Когда отец рассказал Васе, что продал теленка на мясо, ему самому сделалось как-то не по себе: «У меня душа по теленку болит: растили-растили его, уж привыкли к нему… Знал бы, что жалко его будет, не продал бы…» А Вася пошел в сарай к корове. Та, уже чувствуя беду, ничего не ела.