Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 37)

«Толстовская болезнь»

Б.П. Итак, «тонкий» мальчик Лёля вдруг заинтересовался учением отца, от которого, кажется, отвернулась вся семья. Толстой был счастлив. Если раньше отец не видел в нем «ничего самобытного», то теперь он оценил острый ум Лёли, его заинтересованность в вопросах духовной жизни.

Ф.Ж. Оценил, только когда сын принял его учение, как грустно… Может быть, Лёля еще раньше чувствовал невнимательность папы?

Б.П. В любом случае, когда Лёля окончил гимназию и решил поступать в Московский университет на медицинский факультет, его увлечение идеями отца стало ослабевать. Ему было двадцать лет, хотелось жить полной жизнью, а не слушать целыми днями наставления о нравственности. К тому же быть толстовцем оказалось тяжело, приходилось себя ограничивать, смиряться. Вообще говоря, учение отца требовало буквального соблюдения заповедей Христа из Нагорной проповеди: не противиться злу, любить врагов, отдать последнюю рубаху. Это не просто тяжело, это почти невыполнимо для простых людей. А Лёля по характеру совсем не был аскетом или подвижником, он был нежным мальчиком. Толстой смотрел на Лёлю и понимал, что его сын умный, но слабохарактерный, неженка.

Но больше всего Толстого отталкивало «барство» сына. Не нравилось, как сын общался со слугами, командовал ими: пошел туда, пошел сюда. В характере Лёли было какое-то аристократическое высокомерие, которое раздражало отца. Когда Лёля отправился учиться в университет, то в первых же письмах просил прислать из деревни лакея, чтобы тот убирался и одевал его. Толстой, который сам отказался от лакея не так давно, называл это нравственной тупостью. По Толстому, гордиться, что не читаешь книг, – умственная тупость. А считать, что кто-то рожден для того, чтобы выносить твой ночной горшок, – нравственная тупость.

Однако Лёля, вырвавшись из дома, стал вести себя как типичный «графский сынок». По воспоминаниям, он никогда сам не снимал с себя шубу, звал для этого швейцара. Оказалось, что идеи отца были для него только увлечением юности.

Ф.Ж. Мы можем предположить, что Лёля присоединился к отцу для того, чтобы тот уделял ему больше внимания, разглядел его. Я думаю, что Льву Николаевичу было сложно распознать характер сына, и подозреваю, что это связано с его кризисом. Во время душевного и личностного кризиса внутри нас гремят колокола собора Парижской Богоматери, и мы становимся глухи к тому, что происходит вокруг, и к тому, что чувствуют другие. Мы мало что понимаем, ничего не замечаем и не слышим. Например, можем разглядеть, что ребенок расстроен, только когда тот плачет, а не когда сидит, глядя целый день в окно.

Именно так меняется мнение Льва Толстого о своем сыне. Можно, конечно, назвать это эмоциональной незрелостью, но я знаю, что у человеческой души бывают такие выражения, которые незаметны быстрому взгляду; их нужно учиться распознавать, как учится различать вкус вина сомелье или аромат духов – парфюмер. Когда за улыбкой скрывается напряжение, за слезами – не грусть, а истощенность, за ненавистью – любовь.

«Какой молодец, весь в папу». Лёля, который только ищет себя, пытается влезть в этот костюм, что очень понятно – он нуждается в папиной любви. Лев Старший пришел к своему новому образу мысли через опыт и размышления, он жил как барин, а потом эту жизнь возненавидел. Неудивительно, что у Лёли, который во всем этом рос, тоже появились барские замашки. Согласие с собой, внутренняя гармония дают нам силы принять другого. Но как принять то, что раньше было во мне, от чего я отказался, а теперь вижу в моем сыне? «Я не люблю Льва Толстого, который барин».

Это конфликт внутреннего и внешнего, прошлого и настоящего. Такую вещь психологи называют трансфером, или переходом. Бывает, что других мы используем как манекены или вешалки, надеваем на них свои костюмы. Обычно это связано с прошлыми отношениями, с которыми мы хотим разобраться. Выплеснуть ненависть, показать любовь, сделать то, что не сделано, и сказать то, что не было сказано.

Вот моя история про папу.

Когда мне было пять лет и на улице стояла ранняя, грязная, серая весна, мне купили новую белую куртку. Я собирался пойти погулять возле дома, и папа строго сказал:

– Только попробуй ее испачкать.

Это прозвучало как проклятие. Вообще-то, мне было свойственно пачкаться, помню, как на моих штанах всегда были протерты колени, потому что я любил ползать и танцевать на полу (признаюсь, эта моя любовь никуда не ушла, только вчера, войдя в танцевальный раж, я оказался на коленях на асфальте, который был весь разрисован желтым мелом).

На улице я играл в приключения, перепрыгивал с ветки на ветку, создавал рискованные ситуации, словно герой Сильвестра Сталлоне в фильме «Скалолаз». Разве он переживал за свою куртку? Нет! Результат был довольно предсказуемым: я скатился кувырком с горы, и белая куртка стала черной. Слезы льются водопадом, его шум пытается заглушить наставление отца, гремящее в моих ушах.

Я решаю попросить о помощи соседку с первого этажа, тетю Люсю, которая была мне как бабушка. Я часто ходил к ней в гости, играл с ее собаками, помогал с сумками и делал разные внуковские дела. У меня был план, я надеялся, что она поможет мне постирать куртку. Но она сказала:

– Ничего страшного не случится, пойдем к тебе.

Мы поехали на седьмой этаж. Отца дома не оказалось, был только брат. Он сказал:

– Да ладно, чего ты, соберись, сейчас постираем.

Мы постирали куртку и повесили сушиться на балкон. Пришел отец, и я ему честно рассказал, что упал, испачкал куртку и постирал ее с братом. Он мне говорит:

– Ну, иди в угол.

У нас имелся такой угол, в котором я должен был стоять, пока чего-то не пойму. Буддийская практика постсоветского пространства.

Сейчас и без стойки в углу я понимаю, что папа не разглядел моего характера. Я поступил с той курткой очень по-взрослому: сам исправил ошибку и решил проблему. Как человек, который был с углом на «ты», могу с уверенность сказать, что он ни разу не помог мне что-то осознать или понять. Я просто боялся туда вставать, потому что в углу было очень скучно. Я быстро понял: чтобы оттуда выйти, надо сказать взрослым то, что они хотят услышать. Было бы куда полезней сводить меня на скалодром, или отвезти в санаторий на грязевые ванны, или хотя бы на ферму покататься на свинье.

Б.П. Несмотря на охлаждение к толстовству, Лёля, конечно, хотел быть похожим на отца, хотел подражать отцу, но какому именно? Мы знаем Толстого-офицера, любящего семьянина и великого художника; но также знаем и другого Толстого (после кризиса) – аскета и моралиста, критика государства и собственности, анархиста.

Его сын, молодой Лёля, пребывает в полной растерянности. Он не понимает, как жить. Он хочет жить полной жизнью, но не хочет обижать отца.

Например, после окончания гимназии он думает отправиться на военную службу – все Толстые служили и воевали. Но отец, к тому времени – сторонник теории непротивления, говорит, что военная служба – это обучение узаконенным убийствам в угоду жадным правительствам.

Лёля чувствует в себе литературный талант и хочет писать художественную прозу. Но отец на тот момент уже отрицает изящную литературу (как аристократическое искусство) и говорит, что писать нужно только поучительные истории для народа.

Лёля хочет любви. Толстой проповедует половое воздержание…

Что делать сыну, который только начал жить? Сам-то Толстой пришел к тому, что военная служба порочна, уже после того, как воевал на Кавказе и в Крыму, где проявлял военную доблесть и героизм; решил, что изящная литература – это плохо, после того, как написал самый изящный и совершенный роман в истории литературы – «Анну Каренину»; наконец, осознал, что половое влечение – порок, после множества любовных связей в юности и двадцати лет брака.

Все, что Толстой говорил сыну, было, конечно, мудро. Но что с этой мудростью делать двадцатилетнему человеку? В результате Лёля не выдержал напряжения и заболел. Басинский пишет: проще всего представить, что отец давил на сына, гнул в сторону своих убеждений, и тот захворал, не справившись с этим давлением, но все было не так. Толстой не давил. Более того, он отправил сыну письмо со словами:

Ты вообще теперь очень интересен, потому что на распутье. И всегда на распутье человек, но иногда, как ты теперь, особенно. И со всеми вами я в эти времена с волненьем жду, воздерживаясь от вмешательства, которое бывает не только бесполезно, но вредно.

Но легче от этого Лёле не становилось. Само существование отца убивало в сыне способность к самостоятельной жизни. Впоследствии, пытаясь дать название своей болезни, Лёля назовет ее «продолжительная толстовская болезнь». Это была тяжелая форма душевной зависимости от отца. Он болел ею четыре года. Тогда этот недуг определяли как «гнетучка» – расстройство нервов.

У Лёли испортился желудок, он похудел, превратился в «мешок с костями», бросил университет, пытался заниматься литературой, но ничего у него не получалось, хотел ехать в Америку или в кругосветное путешествие, куда-то бежать. Главное, он постоянно находился в состоянии сильной тревоги, которая, с одной стороны, гнала его прочь, а с другой – не давала довести никакого дела до конца. Мать очень переживала за сына и хотела, чтобы он ехал лечиться на воды. А он говорил: «Минеральная вода – это, конечно, именно то, что мне надо».