Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 36)

Я так увлекся учением отца, что все остальное отошло на задний план. Можно себе представить, как успешно я мог приготовлять греческий или латинский переводы или алгебраическую задачу после того, как в продолжение трех, четырех часов, до позднего вечера я просиживал в маленьких комнатках отца, с низкими потолками, где стояло густое облако табачного дыма и нельзя было разглядеть лиц собравшихся, но где шли горячие споры о новом учении, долженствовавшем спасти мир. Я вместе с табачным дымом пропитывался истинами, которые должны были искоренить зло и ложь жизни, и выше их не видел ничего. Что была моя жалкая гимназия рядом с великолепными задачами?

Ф.Ж. Тяжела судьба детей великих родителей, ведь они невольно привлекают к себе пристальное внимание толпы. История Льва Старшего отправляет меня к идее о вреде культа личности, который всегда появляется, когда человека сводят к набору каких-то качеств. Очень наивно воспринимать кого-то исключительно как аристократа, великого писателя, папенькиного сынка и т. д. Если смотреть на людей через призму образа или архетипа, легко можно их проглядеть, не заметить, застрять в восприятии, как сами они застревают в роли, которую им навязали другие. Вы, может быть, встречали забытых всеми звезд, которые ведут себя так, будто они великие артисты на пике славы; или замечали, как избалованные, нарциссические ребятишки вырастают большими и капризными взрослыми.

Рядом с великим художником непросто помнить о том, что он живой человек со своими мечтами, слабостями, бытовыми причудами; о том, что он состоит не только из драматургии и славы, но также из простых житейских радостей. Культ личности приводит к запрету менять свои взгляды и образ жизни, как это произошло с Толстым. «Ты же великий писатель, куда ты пошел, ты что вообще делаешь?» Как будто человек, наделенный властью и славой, не имеет права быть собой, теряется за своими произведениями, за своей фамилией.

Б.П. У меня вопрос по поводу отношений в семье. Мы привыкли считать, что между отцами и детьми, как говорил об этом Иван Сергеевич Тургенев, обязательно должен быть конфликт. Получается, без конфликта нельзя?

Ф.Ж. Нередко внутренние и межличностные кризисы на самом деле являются предвестниками изменений, зачастую очень важных и нужных. Парадокс заключается в том, что люди боятся кризисов и конфликтов. Мы как будто должны их тушить, предотвращать, прятать. Конфликт – это узелок на нитке отношений; когда мы этот узелок распускаем, нитка становится длиннее. Конфликт – это подарок. Проблема отцов и детей – это проблема недопонимания, свойственная разным поколениям. После ее решения происходит обмен культурой и рождается понимание. Конфликт – обязательная часть развития, без него невозможно расти дальше и меняться.

Б.П. Я понимаю твое обобщение, но давай я уточню вопрос. На материале своего любимого девятнадцатого века. После Тургенева мы привыкли к тому, что между отцами и детьми обязательно должен быть конфликт, потому что разные поколения утверждают разные ценности. Но бывают исключения. У писателя Сергея Аксакова было два сына, Константин и Иван. У него было больше детей, но эти два сына стали известными личностями, теоретиками славянофильства. Читая историю семейства Аксаковых, поражаешься, что у сыновей с отцом не было ценностного конфликта. Даже друзья отца критиковали его, что он, мол, слишком подпадает под влияние детей. На что он сказал: «Глуп тот отец, который детей воспитал и всему их научил, но потом ничему не научился у них».

Ф.Ж. Мне кажется, когда люди говорят про конфликт, они представляют себе крики, битую посуду, а может, и драку с кулаками. Но бывает и по-другому. Разницу во взглядах и методах справляться с жизнью можно обсудить в конструктивном споре, через диалог.

Всегда ли бывает конфликт между отцами и детьми? Я думаю, что конфликт – дело неизбежное… Литература и кино без него невозможны. Отношения многих семейств держатся на конфликте – ну вот суждено им до конца жизни быть на ножах. Да и в других семьях, на мой взгляд, всякий рост и перемены происходят как раз благодаря конфликтам, например, когда отец и сын вырастают в своих отношениях.

Обрати внимание, жизнь сама подбрасывает нам конфликты, контрасты: старость и молодость, прошлое и будущее, всякие перемены в жизни. В каждом возрасте бывает свой кризис. В три года ребенок конфликтует с родителями, говорит «я сам» и громко капризничает, если ему не позволяют что-то сделать. Кризис подросткового возраста давно стал стереотипом: это очень сложный период, и в контексте каждой семьи конфликты проходят по-разному. Я считаю, что папе всегда полезно увидеть, что его сын изменился, не важно, через нежный конфликт или громкие ссоры.

В нашей истории мы видим, как два льва становятся союзниками, образуя прайд. Из всех детей только один решает присоединиться к отцу, но мы знаем, что львенок еще будет пытаться выйти из тени льва. Мне рисуется такая картинка: по саванне идет большой взрослый лев, его грива укрыта золотистым сиянием солнца, а позади движется маленький львенок, который находится в тени льва и не может ощутить тепло лучей. Здесь все просто: львенок должен остановиться, тогда тень уйдет вперед и он окажется под солнцем; потом можно будет догнать и пойти рядышком, чувствуя защиту папы-льва.

Б.П. Расскажу историю.

В детстве я был довольно нежный мальчик. Слезами начинался каждый день, когда меня отводили в детский сад. Чаще это делал папа. Помню, я расставался с ним у дверей корпуса и бегом поднимался по лестнице на второй этаж к большому окну, откуда открывался вид во двор. Папа ждал моего появления, чтобы помахать на прощание. Я видел его, такого родного, в коричневых вельветовых штанах и ветровке, видел добрую улыбку, видел, как он одними губами говорил: «Пока!» – и слезы ручьями начинали литься из моих глаз. Я старался не расплакаться, но через несколько мгновений уже плакал навзрыд, не замечая нянечек, которые пытались меня успокоить. И вот уже папа смахивал каким-то неловким движением влагу со своих скул и спешил уйти. Сквозь слезы я видел его удаляющуюся фигуру, как она проходила через двор, заваленный желтыми листьями, и пропадала за калиткой. В этот момент я чувствовал совершенное отчаяние, но впечатления нового дня быстро отвлекали и возвращали мне веселость. Хотя как бы весело мне ни было в детском саду, на следующее утро я опять задыхался от слез, стоя у окна второго этажа.

А потом папа привел меня в школу, в первый класс. Мы попрощались в коридоре, двери класса закрылись, все сели за парты, и при перекличке обнаружилось, что меня нет в списке. Перепутали «А» и «Б» классы. Я был совершенно растерян, а учительница сказала: «Иди мальчик, найди свой класс». Я вышел в пустой коридор и в самом его конце, у лестницы, увидел папу, который еще не успел уйти. Я побежал к нему, и опять слезы ручьями полились из моих глаз.

– Что ты? – спросил папа, улыбаясь.

А я, захлебываясь, пытался объяснить, что попал не туда. Он сидел передо мной на корточках и говорил:

– Ну ничего! Мы найдем твой класс!

А я отвечал, что я не хочу в школу.

– Ну что ты, – говорил папа, – тебе тут понравится.

Не понравилось. Вообще со школой у меня не заладилось. Я плохо помню самое начало, то время, когда нам не ставили оценок. Но с третьего-четвертого класса я был уже глубоким троечником. Ни одной четверки или пятерки у меня не было, к доске меня не вызывали, понимая, что я просто буду глупо стоять и тратить чужое время. Домашнюю работу я тоже почти не делал. И ни один предмет не вызывал у меня интереса. Думаю, по математике меня вполне могли бы оставить на второй год, но, вероятно, не хотели лишней возни и отпускали с натянутыми тройками. А я с другом вместо учебы слонялся по району, собирал коллекцию из жестяных пивных банок и жег траву у болота.

Как-то вечером папа сказал мне:

– Садись, давай поговорим.

А папа, надо сказать, окончил школу с медалью, потом учился на физтехе (МФТИ), перевелся в МГИМО на факультет международной журналистики, работал в ТАССе, потом в разных газетах.

И вот он сажает меня и спрашивает:

– Тебе ничего не интересно в школе?

Я ответил, что нет.

– Печально, – сказал он. – Но знаешь, в этом нем нет ничего плохого. Совершенно необязательно учиться на пятерки. Совершенно необязательно получать сложную профессию. Совершенно необязательно работать на престижной работе. Есть разные профессии. Можно работать в автосервисе или продавцом в магазине… Не всем же быть профессорами и министрами. Нет плохих и хороших профессий, они все одинаково нужны обществу. И важны людям. И может быть, работники автосервиса и продавцы в магазине даже нужнее профессоров и министров.

Конечно, папа хотел такими словами стимулировать меня. Безрезультатно. Но, как и раньше, он не ругал меня и не пытался воздействовать наставлениями. Если нет интересов, надо заинтересовать. Папа стал читал нам с сестрой книги, вместе мы придумывали поздравительные стихи, писали маленькие рассказы. И наконец меня первый раз похвалили в школе. Это была учительница русского языка и литературы. За сочинение она поставила мне «5/2». Там было много ошибок, но ей понравилась мысль. И, зацепившись за эту пятерку, я стал постепенно выбираться. А папа был рядом тогда и потом, если нужно было помочь с уроками, с курсовыми работами, статьями, потом с диссертациями. У него всегда находилось время вникнуть. И сейчас, когда я нахожусь в тупике, я звоню папе, мы начинаем разговаривать, проходит час, другой, и решение приходит. Становится очень спокойно – ведь всегда «можно пойти рядышком, чувствуя защиту папы-льва».