Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 35)
– Отчего же вы говорите, Наталья Савишна, когда будет в Царствии Небесном? – спросил я. – Ведь она, я думаю, и теперь уже там.
– Нет, батюшка, – сказала Наталья Савишна, понизив голос и усаживаясь ближе ко мне на постели, – теперь ее душа здесь… Прежде чем душа праведника в рай идет – она еще сорок мытарств проходит, мой батюшка, сорок дней, и может еще в своем доме быть… Да, батюшка, теперь она здесь, смотрит на нас, слушает, может быть, что мы говорим, – заключила Наталья Савишна.
И, опустив голову, замолчала. Ей понадобился платок, чтобы отереть падавшие слезы; она встала, взглянула мне прямо в лицо и сказала дрожащим от волнения голосом:
– На много ступеней подвинул меня этим к себе Господь. Что мне теперь здесь осталось? для кого мне жить? кого любить?
– А нас разве вы не любите? – сказал я с упреком и едва удерживаясь от слез.
– Богу известно, как я вас люблю, моих голубчиков, но уж так любить, как я ее любила, никого не любила, да и не могу любить.
Она не могла больше говорить, отвернулась от меня и громко зарыдала.
В одной из частей своей повести Толстой так пишет о детстве: «Какое время может быть лучше того, когда две лучшие добродетели – невинная веселость и беспредельная потребность любви – были единственными побуждениями в жизни?» И задается вопросом: «Вернутся ли когда-нибудь та свежесть, беззаботность, потребность любви и сила веры, которыми обладаешь в детстве?» Конечно, та свежесть уже не вернется и уж точно не вернется та беззаботность. Но у нас есть возможность обращаться к детству в воспоминаниях. Если когда-то мы были проще и искренней, если мы умели горячо верить и безусловно любить, значит наше сердце по-прежнему на это способно.
Лев и Лёля Толстой
Как не запутаться в папе
Б.П. В 1880-е годы Лев Николаевич Толстой был всемирно известным писателем, который постепенно становился еще и колоссальной религиозной величиной, учителем для всего мира. И в это же время, а если быть точным – в 1884 году, в Московскую классическую гимназию Поливанова поступил пятнадцатилетний молодой человек, «тонкий мальчик», как он назовет себя в одном из писем. Тонкий, но очень гордый мальчик. Он надел гимназическую форму и с первых дней в гимназии стал подписываться: «Лев Толстой» (например, в классном журнале, будучи дежурным). Мальчик сам не вполне понимал, как странно это выглядит со стороны.
Но что ему было делать, если его действительно так звали!
В 1869 году у Льва Николаевича Толстого и его жены Софьи Андреевны родился сын. И его решили назвать Лев. В больших семьях было обычным делом называть одного из сыновей именем отца. Он стал третьим мальчиком в доме.
Лев Львович родился в пока еще обычной дворянской семье. Его отец был писателем, хорошим, но не великим, который только закончил свой первый большой роман про войну 1812 года. Никто не мог подумать, что через пятнадцать-двадцать лет имя Толстого будет знать весь мир, что каждый день о нем будут писать газеты и как к великому учителю к нему станут ходить нескончаемые толпы паломников. А Лёля (так звали младшего Льва в семье) будет расти, играть, учиться, познавать мир, пока на него не обрушится осознание того, что он тоже Лев Толстой. И с этим надо как-то жить.
Как сложилась судьба человека, вынужденного всю жизнь носить свое имя, как будто чужое?
Тридцатилетняя война в семье Толстых
Б.П. В своем рассказе я буду опираться на исследования писателя и критика Павла Басинского. В 2015 году он написал книгу, посвященную отношениям Льва Толстого и его сына Льва. Называется она «Лев в тени Льва», и там Басинский пишет, что Лёля рос умным, нежным мальчиком, который в детстве всех умилял. Когда ему было два года и его причащали в храме, Лёля отличился. После причастия всем давали пить теплую воду с вином («запивку») и есть просфору. Он, воодушевленный, поднял голову и прокричал на весь храм: «И мне, пожалуйста!» А получив свою порцию из рук простой женщины, сказал ей как настоящий джентльмен: «Please, some more for Leila» («Пожалуйста, еще немного для Лёли»).
В 1872 году в письме к тетушке Толстой сделал своеобразный реестр своих родившихся к тому моменту шестерых детей. Про сына Илью он, например, писал: «Илья самобытен во всем»; про Татьяну: «Будет женщина прекрасная»; про Машу: «Будет страдать, будет искать, ничего не найдет; но будет вечно искать самое недоступное». Его характеристики оказались точными и невероятно прозорливыми. Толстой присматривался к маленьким детям и угадывал их будущее. Но вот про Лёлю он не сказал ничего конкретного. «Хорошенький, ловкий, памятливый, грациозный, – писал про него Толстой. – Всякое платье на нем сидит, как по нем сшито. Все, что другие делают, то и он, и все очень ловко и хорошо. Еще хорошенько его не понимаю». И правда, едва ли такие качества, как «ловкий» или «хорошенький», в сознании великого бунтаря Толстого были положительными. Слова «Все, что другие делают, то и он» звучат вообще с некоторым разочарованием. Милый мальчик, ничего оригинального и самобытного пока не показывает.
Лёля рос, из мальчика становился подростком. Однажды у его отца случился знаменитый духовный кризис. Лев Толстой, достигнув вершин творчества (дописав «Анну Каренину»), славы и семейного счастья, понял, что все это ему было не нужно. Он потерял смысл жизни, мучился и даже задумывался о самоубийстве. Ему было пятьдесят лет. Мы не знаем всех причин этого кризиса. Но для Толстого он закончился несколькими озарениями, после которых ему нельзя было жить как раньше.
Что-то похожее испытал князь Андрей, герой романа «Война и мир». Он был обуреваем страстью тщеславия, мечтал о наградах, хотел повторить подвиг Наполеона. И вот в битве под Аустерлицем он получает такой шанс: со знаменем в руках зовет солдат в атаку, бежит… и тут же падает раненым, видит высокое небо Аустерлица и вдруг понимает, какой ужасной глупостью были все его мечты о славе. Появляется Наполеон, его кумир, говорит: «Русский герой», а для князя Андрея он теперь всего лишь «ничтожный человек».
Вот так же и для Толстого. Литературная слава, богатство – все, к чему он стремился, стало ничтожным. Он написал два романа, «Войну и мир» и «Анну Каренину», которые стали вершиной аристократической литературы (их герои – князья и графья). А после понял, что такие романы – гадость. Потому что аристократы – это «паразиты русского крестьянства». И он паразит, который, чтобы стать счастливым, должен покончить с барством и жить как простой трудовой человек.
Толстой отказался от курения и алкоголя (как от барских привычек), перешел на простую крестьянскую пищу, стал вегетарианцем. Отказался от любимой охоты. Потом от слуги, стал сам одеваться и убираться в своей комнате. Труднее всего, как он сам признавался, было выносить и мыть свой ночной горшок.
Софья Андреевна, его жена, писала в дневнике, что Лёвочка (так она называла своего мужа) «теперь живет в своем имении не как барин, а как Робинзон Крузо на необитаемом острове»: возит в дом воду, рубит дрова, ходит в крестьянской рубахе…
То есть он опростился сам и очень хотел, чтобы за ним последовала семья. В доме тогда было большое количество слуг, гувернеров, дорогих вещей. Все это его мучило.
В 1884 году Толстой составил новый прекрасный коммунистический проект для своей семьи, собрал всех вместе и с воодушевлением сказал: итак, бóльшую часть дохода имений я предлагаю раздавать бедным, всю эту ненужную роскошь (мебель и фортепиано) тоже отдать; будем есть все самое простое, научимся обходиться без прислуги; станем работать, довольствоваться малым и делать добро другим… Ведь работать и делать добро – и есть истинное счастье!
Совершенно ошарашенные дети, которых всегда воспитывали настоящими «господами» (сам отец раньше запрещал им играть с крестьянскими детьми), его не поддержали. А жена, Софья Андреевна, так испугалась, что пригрозила пойти к царю, броситься ему в ноги и попросить защиты для себя и детей. То есть объявить Толстого безумным и забрать у него право распоряжения имуществом.
Это был удар для Толстого. Он тогда страшно мучился, чувствовал, что семья не просто его не поняла, а предала. В конце концов, он махнул рукой, решил, что пусть семья живет, как ей хочется, а сам он куда-нибудь уйдет. Летом 1884 года он сделал первую попытку уйти из дома. После очередного спора с женой о деньгах он собрал котомку и вышел пешком из Ясной Поляны. Жена его догнала и спросила, куда он идет. «Не знаю, куда-нибудь, может быть, в Америку, и навсегда. Не могу больше жить дома!»
Когда он вернулся, дома его ждала радость. Оказалось, что не все взрослые дети встали на сторону матери. Нежный мальчик Лёля, пятнадцатилетний гимназист, неожиданно поддержал отца, сказал: папа, я хочу следовать твоему учению, чтобы стать хорошим и добрым человеком (в те годы Толстой создал большое моральное учение, основанное на соблюдении заповедей Христа).
Софья Андреевна из послушной жены превратилась в непримиримого противника по всем вопросам, которые касались денег и собственности. Так началась тридцатилетняя война в семье, как ее называл Толстой. И дети (к 1884 году их было уже девять человек – старшему, Сергею, было девятнадцать лет, а младшая, Саша, только родилась) должны были выбирать сторону – между папой и мамой. «Идеи новые Льва Николаевича испортили мою жизнь и жизнь моих детей», – писала Софья Андреевна. Толстовцев, последователей учения мужа, она называла «темными» в противоположность «светлым», светским людям. И вот ее любимый сын, «тонкий мальчик» Лёля, стал темным. В своих поздних воспоминаниях он писал: