Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 33)

Мне становится грустно, когда я вспоминаю, что в подростковом возрасте мне хорошо удавалось притворяться спящим. Я понимаю, что это был один из знаков того, что детство закончилось.

Была еще такая история: однажды в метро я убежал от мамы вниз по эскалатору, и меня схватил милиционер. Он сказал:

– Ты чего от мамы убегаешь? Мне придется ее арестовать.

А я закричал:

– Не надо ее арестовывать, пожалуйста!

Б.П. Но он же в шутку говорил, да?

Ф.Ж. Да, но я был ребенком и шутку не понял. Милиционер сказал:

– Ладно, не буду, но запомни – еще раз убежишь, и твоей маме конец.

До самого дома я в панике спрашивал маму:

– Тебя правда не арестуют? Прости, я больше не буду!

Она смеялась и говорила:

– Конечно нет. Всё, угомонись.

Мама обязательно каждый вечер мне что-то приносила: киндер-сюрприз или пирожок (я помню даже, как он назывался – «язычок», такое слоеное пирожное, посыпанное сахаром). Один раз привезла мне фикус из Болгарии, он до сих пор растет у меня дома, превратился в огромное дерево. А в другой – подарила мне коллекционную машинку «dodge viper», но я не знал, что она коллекционная, разрисовал ее фломастерами, облепил пластилином и разбил. Сейчас это очень редкая модель, стоит, наверное, полторы тысячи долларов, а я ее быстро превратил в утиль.

Еще помню свой кассетный плеер. В те времена по первому каналу шла «Фабрика звезд», каждый вечер пятницы ее смотрела вся моя семья. Я не разбирался в музыке, но как губка впитывал все попсовые хиты, а потом исполнял их по выходным. Мама покупала мне кассеты «Фабрики звезд», чтобы мой фанатизм и радость продолжались чуточку дольше.

Б.П. А я вспоминаю, как мама нырнула за мной в воду. Я был еще совсем маленький и помню это по рассказам. Мы гуляли по берегу озера, я сидел у мамы на руках. Вдруг, как-то извернувшись, дернулся и полетел в мутную воду. Мама прыгнула за мной в ту же минуту и подхватила в воде так быстро, что я даже не успел глотнуть воды и испугаться. А в другой раз я откусил градусник, хвостик с ртутью. Мама была рядом, она протянула руку и спокойно сказала:

– Выплюнь, пожалуйста.

Я выплюнул. И после этого она упала в обморок.

А была еще история про соску. Я довольно долго сосал соску, до трех с половиной лет. Правда, нужна она была мне только в кровати, без соски я не мог заснуть. Помню, мы снимали дачу на какие-то летние месяцы в Кратово. Жили там вольной жизнью, ходили гулять в поле, пели песни, валялись на скирдах. Именно тогда папа построил на дереве для нас с сестрой шалаш. Он укрепил его досками и ветками и купил несколько снопов сена, чтобы отделать шалаш изнутри. О, этот пьяный запах еще свежего сена, которым папа обшил стены и пол этого зеленого шатра, ты всегда будешь со мной!

Однажды в гости к нам приехал дедушка и узнал, что я все еще сосу соску. Он сел передо мной и спросил:

– Это правда?

Я кивнул. Он сказал:

– Но ведь соски сосут совсем малыши. Давай ее выбросим?

Я растерянно посмотрел на маму и кивнул.

Мы вышли на улицу и бросили соску за забор какого-то нежилого участка с надписью «злые собаки». Я сам ее бросил. Дедушка был очень рад и к вечеру уехал.

Когда я лег в постель, то спросил у мамы:

– А где же соска?

Мама ответила:

– Так ты ее бросил собакам.

Я полежал немного, а потом сказал:

– Мама, пошли ее искать.

Мама засмеялась, и мы пошли. Как-то нам удалось проникнуть на нежилой участок, мы раздвигали траву, но соску не обнаружили.

– Собаки унесли, – сказала мама.

Я очень огорчился и перестал спать днем.

Могу сказать с уверенностью: я ни разу не спал в детском саду. Каждый день в течение тихого часа я лежал и ковырял стену. За полтора года я проковырял дырку длиной в детский палец.

Детский стыд и детская вина

Б.П. В Москве у Николеньки происходит интересная история. Переехав из деревни, он с отцом и братом поселился у бабушки. И вот детям объявили, что у бабушки скоро будут именины и нужно приготовить ей подарок. Володя, старший брат Николеньки, отличник и прилежный мальчик, нарисовал с помощью учителя красивую голову турка. Николенька решил сочинить бабушке стихи. Он исписал два листа. Стихи ему казались превосходными. Он там всячески поздравлял бабушку и желал ей долгих лет жизни. Заканчивалось стихотворение строками:

Стараться будем утешать

И любим, как родную мать.

Кажется, было бы очень недурно, но последний стих как-то странно оскорблял мой слух.

– И лю-бим, как родну-ю мать, – твердил я себе под нос. – Какую бы рифму вместо мать? играть? кровать?.. Э, сойдет! все лучше карл-иванычевых!

И я написал последний стих. Потом в спальне я прочел вслух все свое сочинение с чувством и жестами. Были стихи совершенно без размера, но я не останавливался на них; последний же стих сильнее и неприятнее поразил меня. Я сел на кровать и задумался…

«Зачем я написал: как родную мать? ее ведь здесь нет, так не нужно было и поминать ее; правда, я бабушку люблю, уважаю, но все она не то… зачем я написал это, зачем я солгал?»

На следующий день пришло время подарков.

Делать было нечего: дрожащей рукой подал я измятый роковой сверток; но голос совершенно отказался служить мне, и я молча остановился перед бабушкой. Я не мог прийти в себя от мысли, что при всех прочтут мои слова: как родную мать, которые ясно докажут, что я никогда не любил и забыл ее. Как передать мои страдания в то время, когда бабушка начала читать вслух мое стихотворение и когда, не разбирая, она останавливалась на середине стиха, чтобы с улыбкой, которая тогда мне казалась насмешливою, взглянуть на папа, когда она произносила не так, как мне хотелось, и когда, по слабости зрения, не дочтя до конца, она передала бумагу папа и попросила его прочесть ей все сначала?.. Я ожидал того, что папа щелкнет меня по носу этими стихами и скажет: «Дрянной мальчишка, не забывай мать… вот тебе за это!» – но ничего такого не случилось; напротив, когда все было прочтено, бабушка сказала: «Charmant» – и поцеловала меня в лоб.

Ф.Ж. В этом небольшом эпизоде мы видим, как маленький человек сталкивается с двумя сложными переживаниям: со стыдом и с чувством вины; он волнуется, что ради подходящей рифмы передает любовь матери.

Стыд – это страх публичного осуждения: я контролирую свои действия, пытаясь понять, что думают про меня другие, как они на меня смотрят, стараюсь увидеть себя чужими глазами и угадать, как правильно себя вести, чтобы не получить по носу. Николенька чувствует себя виноватым, потому что ставит любовь к маме наравне с любовью к бабушке. Ему стыдно, что это будет явным после прочтения стихов; он считает, что все подумают так: если ты любишь бабушку, как родную мать, то значит мать свою ты любишь мало и уже забываешь ее, хотя обещал помнить ее всегда. Естественно, разоблачения Николеньки так и не случилось, никто не обвинил его в том, что он начал забывать маму. Так часто бывает: нам кажется, что все знают, чего мы стыдимся, что это очень заметно.

Другая сторона стыда, помимо страха социального осуждения, – это желание нравиться. Стыд заставляет держать себя в рамках, быть частью окружения, не выделяться, чтобы не стать изгнанником. Его часто путают с чувством вины; вина приводит к прощению, она побуждает нас прощать себя и просить прощения у других. Стыд – про внешнюю регуляцию, вина – про внутреннюю. Зная биографию Толстого, можно легко заметить, что память о матери является ключевым моментом в повести «Детство». Это попытка пересочинить историю, вспомнить забытое; это сублимация вины и поиск прощения.

Стыд – иллюзорное беспокойство, он рождается, когда мы думаем о том, что думают о нас другие, однако все это – лишь наши собственные мысли. Как будто внутри нас несут вахту какие-то стражники, которые мешают жить полноценной и веселой жизнью. Например, они говорят: «Не надо сейчас танцевать, а то все подумают, что ты (можете вставить сюда все, что обычно говорят вам эти создания)». Часто психолог задает вопрос: «А кто это говорит?»

Многие полагают, что во всем виноваты родители. Конечно, именно родители первыми объясняют, что можно, а что нельзя делать в обществе. Однако часто бывает, что дети самых понимающих и некритикующих родителей мучаются стыдом особенно сильно. Человек – социальное существо, он привык сверяться с температурой, атмосферой и нормой того общества, которое его окружает. Ребенок замечает, за что наказывают, за что хвалят, о чем говорят и кого критикуют… В детском саду, в школе, на улице… Очень сложно отказаться от нормы, которую принял в детстве. Это происходит путем получения альтернативного опыта, сверки с новой реальностью и, конечно, после встречи «своих» людей, которые принимают наших тараканов, людей, с которыми можно танцевать странные танцы.

Б.П. Интересно. Действительно, Толстой не помнил свою маму и всю жизнь мучительно пытался ее вспомнить. Более того, он даже специально развивал свою память. Говорил, что «напрягши память, человек может вспомнить все, что угодно, вплоть до момента своего рождения». Но как Толстой ни напрягался (а я предполагаю, что Толстой – один из самых волевых людей в мире), ему все равно этого не удалось.

Ф.Ж. На самом деле нам не обязательно досконально помнить какие-то кадры из прошлого, наше тело и так все помнит. Когда мы хотим окунуться в детство, нам достаточно погрузиться в его атмосферу. Вся повесть «Детство» построена на атмосфере: цвета, вкусы, звуки… Все это тоже – память.