Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 32)

Приведу еще один хороший пример. Почему Гарри Поттер не свихнулся, когда жил в чулане у Дурслей? Для тех, кто еще не смотрел фильм и не читал книгу, поясню: родителей Гарри убивает злой волшебник, кажется, на тот момент Гарри Поттеру было чуть больше года. Его берут к себе в дом дядя и тетя, устраивают в чулане и относятся к нему отвратительно, по-свински. В книгах и лекциях по психиатрии часто приводят Гарри в пример: мама дала ему достаточное количество любви в первый год его жизни, чтобы он вырос эмпатичным, здоровым ребенком. То же самое происходит с Николенькой из повести «Детство». Он такой живой…

Б.П. Добрый.

Ф.Ж. Добрый, потому что получил достаточно любви. Тем более, что он был последним, самым младшим ребенком. До его рождения мама уже научилась правильно любить на других детях. Хорошо быть младшим.

Б.П. Да, я много раз слышал от своих друзей: «На старших детях родители учатся воспитывать, а младшего, отбросив всю эту ерунду, просто любят».

Ф.Ж. Теперь я отвечу на твой вопрос про попытку Толстого достроить свои отношения с мамой. Любовь и привязанность мамы никуда не исчезают, они нужны человеку всегда. Первые годы жизни самые важные, но и потом, в тяжелые моменты, мы хотим снова встать под этот «теплый душ», как говорит психолог Людмила Петрановская. Я думаю, что повесть «Детство» – попытка писателя снова отыскать этот «теплый душ». И если мы предположим, что мама успела дать автору все самое лучшее – а это значит, что мама просто всегда была рядом, – то она осталась в его сердце, подарила ему эту установку: «я нужен, я важен, я существую». Я думаю, что, если бы это было не так, Лев Николаевич не смог бы написать то, что он написал. «Вставай же, мой ангел» – я уверен, что уши маленького Левушки часто слышали эти слова в детстве, и благодаря удивительной силе природы он запечатлел их в своей душе навсегда.

Б.П. Повесть начинается с того, что Николенька, наш главный герой, плачет, когда его будит утром гувернер-немец Карл Иваныч. Чтобы объяснить слезы, Николенька говорит, что видел во сне, как маменька умерла и ее несут хоронить. А через несколько дней выясняется, что отец принял решение переезжать с сыновьями из имения в Москву. Детям пора получать серьезное образование, а возможности деревенского обучения себя исчерпали.

Некоторая странность этого переезда состоит в том, что в Москву едут, оставив маму в деревне. По обрывкам фраз других героев мы можем лишь догадываться о причине. Возможно, дело в том, что имение расстроено и переезжать всем домом слишком дорого. Возможно, отец не взял с собой жену, чтобы в Москве свободно играть в карты. Он страдает от этой зависимости. Но точного ответа мы не знаем. Толстой его не дает. Версию про карты произносит бабушка Николеньки, которая приходится отцу тещей. И достоверность этих слов вызывает сомнения. Николенька думает, что сон про смерть мамы был каким-то дурным предзнаменованием, хотя он сам его и выдумал. Разлука с мамой усиливает его трепетное отношение к ней. В Москве воспоминания о маме превращаются в сладкую грезу.

Набегавшись досыта, сидишь, бывало, за чайным столом, на своем высоком креслице; уже поздно, давно выпил свою чашку молока с сахаром, сон смыкает глаза, но не трогаешься с места, сидишь и слушаешь. И как не слушать? Maman говорит с кем-нибудь, и звуки голоса ее так сладки, так приветливы. Одни звуки эти так много говорят моему сердцу!

〈…〉

Я встаю, с ногами забираюсь и уютно укладываюсь на кресло.

– Ты опять заснешь, Николенька, – говорит мне maman, – ты бы лучше шел наверх.

– Я не хочу спать, мамаша, – ответишь ей, и неясные, но сладкие грезы наполняют воображение, здоровый детский сон смыкает веки, и через минуту забудешься и спишь до тех пор, пока не разбудят. Чувствуешь, бывало, впросонках, что чья-то нежная рука трогает тебя; по одному прикосновению узнаешь ее и еще во сне невольно схватишь эту руку и крепко, крепко прижмешь ее к губам.

〈…〉

– Вставай же, мой ангел.

Она другой рукой берет меня за шею, и пальчики ее быстро шевелятся и щекотят меня. В комнате тихо, полутемно; нервы мои возбуждены щекоткой и пробуждением; мамаша сидит подле самого меня; она трогает меня; я слышу ее запах и голос. Все это заставляет меня вскочить, обвить руками ее шею, прижать голову к ее груди и, задыхаясь, сказать:

– Ах, милая, милая мамаша, как я тебя люблю!

Она улыбается своей грустной, очаровательной улыбкой, берет обеими руками мою голову, целует меня в лоб и кладет к себе на колени.

– Так ты меня очень любишь? – Она молчит с минуту, потом говорит: – Смотри, всегда люби меня, никогда не забывай. Если не будет твоей мамаши, ты не забудешь ее? не забудешь, Николенька?

Она еще нежнее целует меня.

– Полно! и не говори этого, голубчик мой, душечка моя! – вскрикиваю я, целуя ее колени, и слезы ручьями льются из моих глаз – слезы любви и восторга.

После этого, как, бывало, придешь наверх и станешь перед иконами, в своем ваточном халатце, какое чудесное чувство испытываешь, говоря: «Спаси, Господи, папеньку и маменьку».

Ф.Ж. Я бы хотел обратить здесь внимание на два момента. Во-первых, почему мама не едет и просит Николеньку: «Не забывай меня»? В повести «Детство» мама – фигура призрачная. Она почти не участвует в событиях, остается за кадром, однако про нее много говорят и ее присутствие всегда ощущается.

Второй момент – это любвеобильность Николеньки. Даже когда он злится, его гнев быстро сходит на нет, превращаясь в еще большую любовь, как бы компенсируя злость… Мне хочется предположить, что Николенька как будто не имеет права что-либо разрушать, поскольку разрушения уже происходят где-то в другом месте.

Есть такое понятие, как «мудрость ребенка». Каждое его действие, каждое слово имеет причину и смысл, даже если кажется нам странным и абсурдным. Взрослым требуются терпение, внимание и усидчивость, чтобы эту мудрость разгадать. В отличие от ребенка, мы владеем сильной психикой и разнообразными инструментами рефлексии, чтобы не впадать в истерику, когда мы что-то не понимаем, и сделать все возможное, чтобы интерпретировать действия, которые поначалу кажутся нам бессмысленными; мы способны понять детскую логику. Потому что у ребенка уже существует свое восприятие, отношение к миру, и он действует, опираясь на свои выводы.

Вот несколько примеров детской мудрости: ребенок убегает, чтобы его поймали; прячется, чтобы его нашли; ложится спать с мамой и папой, чтобы помочь им стать ближе, «склеить» их, потому что они часто сорятся и уже помышляют о разводе; рисует картинки про войну или дерется с другими детьми, чтобы обрести силу и быть готовым к встрече с врагами.

Мне кажется, что в доме героев повести присутствует какое-то табу, запретная тема. Она влияет на отношения, создает напряжение. Почему Николенька говорит, что видел сон про смерть матери? Почему мама спрашивает: «Ты же меня не забудешь? Ты будешь всегда меня помнить?»

Моя гипотеза заключается в том, что мама серьезно больна. Все в доме знают об этом, но отчаянно пытаются делать вид, что все в порядке. А это, как правило, всегда получается криво, косо, неловко. Наверняка вам приходилось попадать в такую «веселую атмосферу», в которой хочется прижаться к стенке и вести себя тихо. А потом оказывалось, что на той вечеринке были смертельные враги или недавно случилось что-то плохое. Люди обычно чувствуют, когда что-то не так. Чувствует это и Николенька, поэтому говорит о смерти устами младенца, чьи слова глаголют истину…

Думаю, каждый способен почувствовать настроение в доме: когда хозяин с любовью наливает нам чай или у него случилось что-то плохое и разговор не клеится. Я предлагаю доверять этому ощущению и не множить табу.

Б.П. Ты думаешь, что табу в доме Иртеньевых – говорить про болезнь мамы? Она слаба и поэтому она не едет в Москву?

Ф.Ж. Думаю, да.

Б.П. Знаешь, читая Толстого, я стал перебирать в голове самые яркие воспоминания своего детства с участием мамы и понял, что их не очень много. Как будто в семье за яркие эмоции отвечал папа: он мог взять на рыбалку или сделать шалаш на дереве…

Ф.Ж. Кинуть динамит в речку…

Б.П. Кинуть динамит, научить кататься на велосипеде… А маме как будто оставалась каждодневная рутина: накормить детей, напоить, одеть. И все это воспринимается детьми как должное, никто это не ценит и не запоминает.

Ф.Ж. Как будто мама занимается выживанием, а папа, наоборот, – подверганием жизни риску. Читая книжки по возрастной и детской психологии, я рисовал себе такой образ семьи: мама с младенцем сидит в центре пещеры, прижимает ребенка к себе, баюкает его, а папа в этот момент ходит по кругу, как охотник или защитник, оберегающий то, что происходит в центре. Мама отвечает за рутину, за стабильность, за тепло, а папа, видимо, отвечает за защиту всего этого и за приключения. Без мамы защита и приключения теряют смысл.

Б.П. Расскажите, Филипп Григорьевич, что у вас вспоминается про маму?

Ф.Ж. Моя мама поздно приходила домой с работы, она тогда строила карьеру; могла прийти в девять, десять вечера. Я уже лежал в кровати, притворяясь, что сплю. Слышал, как она подходила к двери, как скрипел пол под ее ногами… Дверь открывалась, а я, наоборот, закрывал глаза и пытался не улыбнуться. Конечно, у меня не получалось, мама замечала мою улыбку, садилась рядом и немного проводила со мной время.