Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 31)
Посреди обеда, когда подали сырники со сметаной, Афанасий Иванович вдруг сказал: «Вот это то кушанье, это то кушанье…» Но осекся, никак не мог продолжить, голос его задрожал. Он пытался сдержаться и договорить: «Это то кушанье, которое покойница…» – и не смог, на этом слове рука его упала, и слезы потекли из глаз.
Он сидел бесчувственно, бесчувственно держал ложку, и слезы, как ручей, как немолчно текущий фонтан, лились, лились ливмя на застилавшую его салфетку.
То есть Афанасий Иванович через пять лет горюет о почившей Пульхерии Ивановне так же, как в первый день. Бешеной страсти романтического юноши хватило ненадолго, а старик, который, кажется, всю жизнь сидел на своем высоком стуле и ел сушеных рыбок, никак не может забыть свою добрую жену. Источник такого горя не страсть, а привычка. Он так привык пить с ней кофей, шутить про сгоревший дом, что привычка оказалась сильнее романтической страсти. Гоголь так строит свою повесть, что к концу мы понимаем, что эта привычка и есть истинная любовь.
Прогрессист Белинский, который говорил, что «Старосветские помещики» – это две пародии на человечество, писал: «Вы не можете представить, как я сердит на Гоголя за то, что он и меня чуть не заставил плакать о них, которые только пили, ели и потом умерли!»
Ф.Ж. Знаешь, в выпуске нашего подкаста я много времени уделял теме горя, а здесь, когда мы пишем книгу, я больше думаю о другом – о магии вечно молодой любви, в которую, как мне кажется, мало кто верит в современном мире. Откуда она берется? Дело не в отсутствии ссор, все пары ссорятся (и наши пожилые ребята наверняка тоже ссорились), и не в общих интересах (конечно, у старосветских помещиков много общего, но Гоголь показывает нам и их различия). Самое важное условие этой магии – эмоциональный отклик и отзывчивость на действия любимого, наличие доверия, эмоциональной связи. «Поддержи меня», «ты важен», «я считаю тебя особенным», «я буду заботиться о тебе», «я знаю, что если позову, ты придешь». Мне кажется, что это возможно, только когда люди многое пережили вместе, когда научились жить друг с другом и произносить такие слова.
Я понимаю, почему Афанасий Иванович плачет даже через пять лет. И почему роса появляется и на моих глазах, когда я читаю этот текст… Нет правильного выражения горя, никто не говорит, что слезы исчезнут навсегда. Разве такое можно забыть? Разве такое можно пережить? Я всю жизнь был рядом с тобой, а ты – со мной, и я бы пришел на твой зов, но ты больше меня не позовешь, и мне тебя не позвать. Но я точно знаю, что ты навсегда осталась в моем сердце, в моей душе, и я очень скучаю по тебе.
Лев Толстой
«Детство»
Как не запутаться в маме
Б.П. Сам Толстой мамы не помнил. Она умерла, когда ему не было двух лет, и не оставила ни одного своего изображения. Толстой пытался вспомнить ее черты и не мог. Но всю свою жизнь писатель не просто любил мать, он боготворил ее, обращался к ней за помощью в молитвах и говорил, что «эти молитвы всегда помогали». В старости он записал в дневнике:
Нынче утром обхожу сад и, как всегда, вспоминаю о матери, о «маменьке», которую я совсем не помню, но которая остается для меня святым идеалом.
Или вот еще. Толстому семьдесят восемь лет, он – патриарх, окруженный многолюдной семьей, учениками и поклонниками, – делает в дневнике такую запись:
Целый день тупое, тоскливое состояние. К вечеру состояние это перешло в умиление – желание ласки – любви. Хотелось, как в детстве, прильнуть к любящему, жалеющему существу и умиленно плакать, и быть утешаемым. Но кто такое существо, к которому бы я мог прильнуть так? Перебираю всех любимых мною людей – ни один не годится. К кому же прильнуть? Сделаться маленьким и к матери, как я представляю ее себе.
Да, да, маменька, которую я никогда не называл еще, не умея говорить. Да, она высшее мое представление о чистой любви, но не холодной, божеской, а земной, теплой, материнской. К этой тянулась моя лучшая, уставшая душа. Ты, маменька, ты приласкай меня. Все это безумно, но все это правда…
Повесть Толстого «Детство» принято считать автобиографической. По ней мы составляем представление о детстве Толстого. По крайней мере, о его атмосфере. Но все-таки это не мемуары, а литература, и главное отличие состоит в том, что Толстой существенно удлинил жизнь матери героя. Она умирает, когда Николеньке Иртеньеву не два года, а одиннадцать. И это хронологическое смещение главной утраты позволило автору изобразить счастливое детство без чувства сиротства, которое он испытывал сам. Но поразительным образом Николенька тоже не может в точности вспомнить материнские черты. «Маменька» ускользает от лирического персонажа Толстого, оставаясь больше «святым идеалом», чем живым человеком. И все же повесть «Детство» написана именно про нее, про маму.
Так много возникает воспоминаний прошедшего, когда стараешься воскресить в воображении черты любимого существа, что сквозь эти воспоминания, как сквозь слезы, смутно видишь их. Это слезы воображения. Когда я стараюсь вспомнить матушку такою, какою она была в это время, мне представляются только ее карие глаза, выражающие всегда одинаковую доброту и любовь, родинка на шее, немного ниже того места, где вьются маленькие волосики, шитый белый воротничок, нежная сухая рука, которая так часто меня ласкала и которую я так часто целовал; но общее выражение ускользает от меня.
Мама призрачная и мама живая
Ф.Ж. Первый год является самым важным в жизни ребенка. Чтобы стать полноценной здоровой личностью, ему необходимо получать тепло, поддержку и внимание от взрослых, в первую очередь от мамы и папы. Мы можем предположить, что у Льва Толстого в первые годы жизни была очень любящая и теплая атмосфера в доме.
Б.П. Несмотря на то что он не помнит свою маму, она дала ему много тепла и любви в эти первые два года.
Ф.Ж. Есть такая пресловутая фраза: «закрыть гештальт». Она означает: сделать то, что давно не мог, поставить галочку, закончить незавершенное дело. Однако существуют обстоятельства, при которых завершить что-либо просто невозможно. Например, воскресить маму, чтобы выстроить с ней другие, более правильные отношения, или сделать так, чтобы мне снова было одиннадцать лет… Для того чтобы создать новые отношения с людьми, которые остались в прошлом, у нас есть прекрасные навыки: фантазия, воображение, способность мечтать. Работа с фантазиями предполагает закрытие гештальта в мыслительной и эмоциональной сферах, которые порождают в человеке напряжение, отрицательные чувства и неразрешимые вопросы. У него появляется возможность сказать ушедшим людям то, что сказать не успел, услышать от них то, что хотел услышать, представить то, что могло бы случиться, но не случилось… Погрустить и поплакать о том, что осталось в прошлом, затем прийти к согласию и отпустить эту боль навсегда.
Б.П. Ты хочешь сказать, что повесть «Детство» – это попытка Толстого достроить отношения с мамой, которые прервались в двухлетнем возрасте?
Ф.Ж. Ни я, ни ты никогда не узнаем, каково это, когда под сердцем начинает биться еще одно маленькое сердечко; никогда не сможем, пройдя сквозь боль, слезы, облегчение и улыбку, встретить частичку самих себя. Это особый вид привязанности, который возникает только между мамой и ребенком. Внутри крошечного, только что родившегося человека существует программа запечатления (иногда ее называют импринтинг). Ребенок сохраняет в памяти голос и запах мамы, вкус ее молока.
Удивительно то, что человеческий детеныш, Божественное творение, образ и подобие Бога – самое беззащитное создание из всех известных живых существ. Без мамы он не способен выжить. Почему мы так часто слышим, что первый год жизни самый важный? Потому что в это время формируется базовая установка: «я здесь, я нужен, мне рады». Это не просто красивая цитата для статуса «Вконтакте». Установка активно влияет на поведение ребенка. Детеныш беззащитен, единственный его способ защитить себя – это кричать. Ребенок кричит, когда голоден, когда ему страшно или неудобно, когда он уязвим. И для него эта схема работает так: мне плохо – мама приходит – мне хорошо. Ребенок кричит как резаный, когда чувствует голод, потому что инстинкты подсказывают ему: я погибну, если не поем, и не умолкает, пока не получит молока. Спустя пару месяцев у него формируется привычка: мама пришла, можно успокоиться; он затихает уже с ее приходом и готов подождать некоторое время в тишине.
Еще один важный момент – его называют отзеркаливанием. Часто при виде карапуза люди приобретают очень милую манеру речи. «Кто тут у нас? Ляля покушал! Какой сильный мальчик, какой Геракл!» Ребенку это необходимо. Было множество экспериментов, когда мама сначала выражала такие эмоции, а потом включала бесчувственное, каменное лицо, и дети через несколько секунд начинали плакать, требуя вернуть обратно любящий взгляд и голос. Потому что именно так у ребенка зарождается психологическое базовое доверие к миру. Хотя казалось бы, что он там думает…
Иногда горе-педиатры и психологи дают самый дурной совет на свете: игнорируйте плач, иначе ребенок станет зависим от вас и всю жизнь будет висеть на шее. Практика, исследования и теории говорят другое: чем больше тепла получает ребенок в первый год жизни, тем быстрее он потом слезает с шеи и отправляется познавать мир на полную катушку. Однажды поставили такой эксперимент: мамы приносили детей в незнакомую комнату с незнакомыми игрушками и незнакомым человеком и просили их побыть там две минуты. Дети, которые были тесно связаны с мамой в первый год жизни, выдерживали эти две минуты спокойно, а другие сразу начинали плакать и звать родителей.