Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 23)
Б.П. Святой отец селедки и огурцов…
Практиковать паузы и наслаждение, безусловно, важно, но у меня из головы не выходит фраза, которую я вычитал в записных книжках Чехова. Он услышал ее в случайном разговоре, и звучала она так: «Нас с сестрой родители любили, хорошо кормили и каждое лето для здоровья возили на море, а выросли оба несчастными». Йельские профессора, создатели «науки о счастье», кажется, как слона, не приметили самого главного. Разве можно быть счастливым без любви? Разве можно почувствовать себя благополучным, когда никто тебя не любит и ты никого не любишь? Тут, кажется, не поможет даже самая интенсивная зарядка и медитация.
Поэтому я рискну к йельским «пунктам благополучия» добавить еще один, поместив его в начало списка, – любовь. Качество твоей жизни кардинально улучшится, если рядом будет человек, который будет тебя любить. И ты сможешь отвечать ему взаимностью. Но это сложно. Такого человека нужно отыскать, заинтересовать, не отпугнуть своим эгоизмом, прущим из всех щелей. Нужно научиться уважать человека, прощать его слабости, научиться уступать ему, разговаривать. Нужно быть готовым работать ради любви и меняться.
Ф.Ж. Я с тобой абсолютно согласен. Мы знаем, что любовь – это труд, а чтобы трудиться, нужны силы. Эти йельские пункты – лишь набор практик, которые помогают чувствовать себя лучше. Откуда возьмутся силы на любовь, когда голова забита делами, когда ты голодный, спишь по два часа, а синяки под глазами больше, чем сумка у мамы-кенгуру? Я думаю, что любовь при таких условиях легко можно проспать и проглядеть. Будьте внимательны к себе, и она не пройдет мимо, – возможно, она вас ждет уже за следующим поворотом.
Б.П. Если повезет найти любовь, появится и надежда на счастье. А йельские разработки только его усилят. Потому что развивать свои сильные качества, усиливать наслаждения, вести дневник благодарности, спать по семь часов и делать зарядку – очень полезно!
Николай Чернышевский
Как построить счастье по науке
Б.П. Чернышевский вызывает у меня восхищение и оторопь. С одной стороны, это человек поразительной смелости, который в романе «Что делать?» нарисовал картину нового прекрасного мира без насилия и угнетения, и успех романа превзошел все мыслимые ожидания. Его переписывали от руки, как Библию в Средние века, и заучивали наизусть. Анархист Кропоткин писал, что ни у одного романа Тургенева или Толстого никогда не было такой армии читателей, как у плохо написанного романа «Что делать?». Ленин в студенческие годы перечитал его пять раз подряд и сказал: «Под влиянием романа „Что делать?“ сотни людей делались революционерами… Он меня всего глубоко перепахал».
Чернышевский не просто был кумиром молодежи, он своими статьями и книгами вдохновил тысячи людей разных поколений, дал им в жизни опору. А с другой стороны, его собственная жизнь была полна трагической несправедливости, неустроенности и страданий, которые он принимал с поразительным смирением. И во многом его страдания были связаны с попыткой жить по теории. Это был человек, который придумывал для себя собственные правила жизни, а потом, сжав зубы, честно следовал им до конца.
Образованные плебеи
Б.П. Разночинцами в середине XIX века называли людей, которые происходили из низких сословий – священнослужителей, мещан, купцов, – но решили из них выйти, покинуть родной дом и заниматься другим делом.
Чернышевский был сыном саратовского священника, окончил духовную семинарию, но вместо того, чтобы пойти по стопам отца, отправился поступать в Петербургский университет. Он хотел стать писателем и публицистом, то есть заниматься тем делом, которым раньше занимались исключительно дворяне.
В то время стране все больше требовались образованные кадры: чиновники, врачи, учителя… Дворян не хватало, и в университеты стали активнее принимать людей низких сословий. Чаще всего это были как раз дети священников, потому что они заканчивали семинарии и имели базовое образование. Но учиться наравне с дворянами оказалось непросто. Над бедно одетыми семинаристами было принято смеяться.
У графа Льва Толстого в повести «Юность» есть поразительное признание; он пишет, что в период обучения в университете делил всех студентов по французскому выговору на равных и презираемых. «Человек, дурно выговаривавший по-французски, тотчас же возбуждал во мне чувство ненависти, – писал он. – „Для чего же ты хочешь говорить, как мы, когда не умеешь?“ – с ядовитой усмешкой спрашивал я его мысленно».
«Как мы» – это как дворяне, представители благородного сословия. Своих Толстой опознавал, кроме французского, еще по длинным чистым ногтям и светским манерам: умению кланяться, танцевать и разговаривать. Остальные студенты, грязненькие разночинцы вроде Чернышевского, были для него чужаками, и он их не только презирал, но и ненавидел. Головой понимал, что это плохое чувство, но ничего с собой поделать не мог. Конечно, на контрасте с изящными аристократами семинаристы выглядели угловатыми, грубыми, неловкими. И в университетах они сразу становились объектами насмешек.
Благородным юношам, которые раньше были единственным образованным сословием, явно не нравилось появление образованных плебеев, способных составить им конкуренцию. Благородные юноши норовили называть их на «ты», как своих слуг, что разночинцев сильно задевало. Да и простые горожане воспринимали плохо одетых разночинцев не вполне серьезно. То кучер какой-нибудь их плеткой огреет, то кухарка грязную воду на ноги выльет.
Раньше образованные разночинцы хотели побыстрее стать похожими на дворян, дослужиться до дворянства, одеваться, говорить, как дворяне. Чтобы «благородные» приняли их за своих и кухарки уважали. Но Чернышевский этого не хотел. Он был человеком со своей плебейской гордостью и не желал снисхождения. Он хотел выработать собственное мировоззрение для себя и себе подобных. Эта его черта станет для нас самой важной.
Разночинцы были первые люди модерна – они сами придумывали для себя правила жизни. В традиционном сословном обществе все было понятно: у крестьян была своя вековая крестьянская культура, теплая община; у дворян – дворянская культура, семейные предания и родовые имения. А разночинцы только появились, у них ничего этого не было. Им приходилось самим придумывать какую-то новую культуру, формировать собственное самосознание.
По каким моделям им строить свою жизнь? Откуда брать новые идеи? Они ответили на эти вопросы так: из достижений современной науки. Умные разночинцы читали самых радикальных современных мыслителей и писателей – Фейербаха, Фурье, Жорж Санд, Герцена – и брали у них модели поведения. Порой их жизнь выглядела комично, коряво. Дворяне не упускали случая посмеяться. Но разночинцы имели смелось придумывать новые отношения. И Чернышевский был как раз таким человеком, он генерировал теории и строил свою жизнь на их основе.
Три проблемы – три теории
Б.П. Окончив Петербургский университет, Чернышевский решил жениться. Но тут он столкнулся с первой проблемой. Он хотел стать известным литератором, а в середине XIX века брак был в определенном смысле проблемой для деятелей русской культуры. Заканчивалась эпоха романтизма, когда неудовлетворенная или неразделенная любовь считалась источником творческой энергии. А брак – чем-то вульгарным, мещанским, несовместимым с творчеством. Какие могут быть порывы, когда на шее кредиты, а вокруг тюбики с кремом и носки на сушилке? Никакой романтики.
Ф.Ж. Тюбики с кремом и носки на сушилке в моем представлении очень романтичны. Чем-то похоже на фильмы Уэса Андерсона.
Б.П. Новая эпоха реализма предложила противоположную идею, что именно удовлетворенная и реализованная в браке любовь становится источником творческой энергии и даже гениальности. Чернышевскому эта идея очень нравилась, и он нашел ей подтверждение у любимого философа Фейербаха, который писал, что потенциально человек может стать гением и познать все многообразие мира. Но как? Простым, или «прямым», органам чувств, то есть обонянию, осязанию, зрению, доступна лишь крохотная часть мира. Все остальное можно познать «опосредованными» чувствами, которые развиваются только в супружеских отношениях. В отношениях мужчины и женщины. Выходит, супружеские отношения – это универсальный тренажер чувств. И без женщины мужчина на всю жизнь рискует остаться по уровню развития глуповатым подростком.
Чернышевский хотел стать гением. И убедил себя, что таковым его сделает только жена. Но тут он столкнулся со второй проблемой: образованным разночинцам тогда было очень сложно жениться. После университета юношам нужна была не милая простушка-селянка или набожная поповна, а девушка, с которой можно обсудить романы Жорж Санд и Герцена, книги Фурье и Фейербаха. А «умненькими» девушками тогда были только дворянки с хорошим домашним образованием. Но какой отец захотел бы отдать свою дочку-дворянку за плебея-семинариста? Да еще и бедного.
Только один раз, еще студентом, Чернышевский был в дворянском обществе, на вечере танцев. Взволнованный близостью прекрасных и недоступных девушек-аристократок, он провел весь вечер, стоя у стены, как парализованный. Чернышевский так и не решился не то что потанцевать, а даже с кем-нибудь заговорить. Тогда он подумал, что у него нет шансов: он беден, плохо владеет французским и не умеет танцевать. Это невозможно.