Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 22)

Однажды они сидели в кафе, и Хэдли сказала:

– Тэти, я задумала что-то увлекательное.

– Говори.

– Не знаю, сказать ли.

– Скажи. Давай. Скажи, пожалуйста.

– Я подумала, может, они будут как у меня?

– Но они у тебя тоже растут.

– Нет. Завтра я их подровняю и буду дожидаться тебя. Правда будет хорошо?

– Да.

– Я подожду, и у нас станут одинаковыми.

〈…〉

Мы сидели, и она сказала кое-что секретное, и я ответил кое-чем секретным.

– Люди подумают, что мы сумасшедшие, – сказал я.

– Бедные, несчастные люди, – сказала она. – Это будет такая радость, Тэти… Как думаешь, другие люди умеют радоваться таким простым вещам?

Так они решили добиться, чтобы волосы у них стали одинаковой длины. На другой день Хэдли пошла в парикмахерскую и подстриглась.

– Потрогай на затылке, – сказала она.

Я обнял ее одной рукой, почувствовал, как наши сердца бьются под свитерами, и пальцами правой руки потрогал гладкую шею и густые волосы на затылке; пальцы дрожали.

Ф.Ж. У меня есть история про маленькие радости, про маленькое счастье – про наш театральный опыт.

Раньше, когда я только мечтал о театральной жизни, я думал, что она состоит из богемных бесед, бесконечных сигарет, вина, танцев, шумных вечеров; из посиделок в баре, где актеры постоянно разыгрывают сценки и какие-то этюды; все на них смотрят, а они звонко смеются и говорят стихами. Глядя на свои прежние фантазии, я думаю, что они похожи на плохое кино про театр. Лишь когда я оставил мечту о том, чтобы попасть в сообщество, где говорят только о Сократе и Ницше и рассуждают про искусство; когда выбрал не путь славы и богатства, а путь удовольствия и коллективного труда, именно тогда, как ни странно, мои мечты стали воплощаться в реальность. Я точно не знаю, как это работает, – наверное, я просто перестал париться. Как любила повторять одна моя клиентка: «Своим желанием дружить он отталкивал людей». Своими мечтами о богемной жизни я отталкивал от себя творчество, хотел казаться, а не быть.

Мы с Борисом Александрович четыре года провели в труппе пластического театра. Начинали с маленьких независимых площадок, а потом благодаря упорству, командной работе и дружбе нам повезло выступать и на больших сценах: в МХАТе им. Горького, в ЦИМе, в Театре на Страстном. Мы даже ездили на гастроли в Питер, где после спектаклей катались на лодках по рекам и каналам, распивая шампанское. У нашего театра появился свой домик в творческом пространстве ЗИЛ с собственным залом, а потом все закончилось.

Кому-то может показаться, что выступление на сцене в театре приносит настоящее счастье. Но для меня счастьем было другое. Я вспоминаю, как покупал на всех воду и фрукты для перекуса; как мы переодевались в спортивные костюмы и убирали зал, мыли полы, выносили мусор, строили декорации… Кто-то спорил и ругался, а кто-то мило о чем-то беседовал. Потом мы обедали, шли в гримерку, где помогали друг другу наносить грим, укладывать волосы, надевать украшения. Потом выходили на сцену, где продолжалась та же самая жизнь, только уже на публику. Все то, что испытывали там, за сценой, мы выносили на всеобщее обозрение. То был «натянутый канат», по которому мы шли по очереди: повторить, переиграть сцены было невозможно, победы и ошибки сразу выносились на суд зрителя. Мы бесшумно подбадривали друг друга через прикосновения или передавая реквизит. В конце звучали овации, нам дарили цветы. Два часа пролетали на одном дыхании. Когда зрители покидали театр, мы снова надевали спортивные костюмы, смывали тоналку, драили полы, разбирали декорации и шли в какой-нибудь ресторан поблизости, где вкусно ужинали без всяких богемных разговоров. Обсуждали, как у кого дела, кто купил машину, у чьего ребенка выпал зуб, как здоровье родителей, какие планы на лето… Помню, наш друг Кирилл сказал тогда на одной из встреч: «Как здорово, что нам не нужно прощаться навсегда, что мы обязательно встретимся еще». Это звучало так просто и хорошо…

Когда я попадаю в «богемные компании», где люди пафосно рассуждают о чем-то великом, обмениваются манифестами, кичатся знакомствами, мне становится очень скучно. Мне все это кажется ненастоящим. Я хочу обсуждать с людьми что-то простое: какой у них любимый цвет, что они ели на завтрак, когда последний раз обнимались – вот что мне интересно. Философские темы быстро надоедают, от них сразу хочется зевать.

Вот такая история. Мои прежние мечты оказались чем-то неинтересным. Важным стало другое – удовольствие от того, чтó я делаю и с кем. Мне нравятся слова Ван Гога о том, что ценители искусства занимаются интерпретацией картин и поиском скрытых смыслов, а настоящие художники обсуждают, где найти краски подешевле.

Инструкция, как потерять счастье

Б.П. Вслед за романтичной сценой «тайных радостей» происходит обвал.

Для того чтобы стать по-настоящему известным, Хемингуэю нужно было написать роман. Все говорили: Хэм, напиши роман. И он его написал. Благодаря роману «Фиеста» (другое его название «И восходит солнце») началась слава Хемингуэя и… закончилось парижское счастье. Потому что в его жизни появились «богачи».

Годом раньше они бы не появились, писал Хемингуэй, у них еще не было уверенности, и они бы не стали тратить свое время и обаяние на нищего писателя. Но роман был написан, и богачи стали его хвалить: «Вы сами не понимаете, какой изумительный роман вы написали». Они сорили деньгами, превращая каждый день писателя в праздник. И он, «подпав под обаяние этих богачей, стал доверчивым и глупым… Благодарно вилял хвостом, нырял в представление о жизни как о ежедневной фиесте». Хемингуэй полностью потерял осторожность. И тут в свете софитов его славы появилась женщина по имени Полина.

В «Празднике» есть глава под названием «Рыба-лоцман и богачи», где Хэм путано рассказывает о мучительном периоде, когда он «любил двух женщин». Но если отбросить лишние фразы, перед нами открывается довольно пошлая картина: Хемингуэй прожил с первой женой самые непростые годы, мечтая о признании и славе, Хэдли поддерживала его, говорила: «У тебя все получится»; а когда у него получилось, Хемингуэй нашел себе другую женщину, поинтереснее.

Мы с Хэдли считали себя неуязвимыми; но мы не были неуязвимы, и так закончилась первая часть Парижа.

Из этой точки Хемингуэй отправляется в большую жизнь с романом, славой и новой женой, а Хэдли остается покинутой и одинокой с сыном мистером Бамби и котом Ф. Муром.

Раскаяние не отпускало меня ни днем ни ночью, пока моя жена не вышла замуж за человека, который был лучше меня и всегда будет лучше, и пока я не понял, что она счастлива.

Удивительна концовка книги. Хемингуэй не смог при жизни написать вступления, но в новой редакции «Праздника», в приложении, даны фрагменты так и не законченного введения. Хемингуэй писал много вариантов подряд, такой у него был стиль, и во всех этих кусочках повторяется одна мысль: «Эта книга – беллетристика. Я многое изменил в тексте, но надеюсь, Хэдли поймет». Через две строчки: «Надеюсь, Хэдли поймет». Через две строчки опять: «Хэдли здесь героиня, и, надеюсь, она поймет и простит мне вымыслы», «Хэдли знает и, надеюсь, поймет», «Она заслуживает всего хорошего в жизни, и она поймет».

Я читал это ненаписанное введение и чувствовал, что в таком рваном виде, с бесконечными больными повторами – это лучшая концовка книги, гениальная. Оно – свидетельство раскаяния. Тут видно, как Хемингуэй хочет попросить прощения за предательство, совершенное сорок лет назад, и не находит правильных слов. Он их так и не нашел. Но по большому счету Хемингуэй просит прощения у Хэдли всей своей книгой. «Париж никогда не заканчивается, – пишет Хемингуэй. – Таким был Париж в ранние дни, когда мы были очень бедны и очень счастливы».

Вот такая книга: грустная и прекрасная. В 1930-е годы Хемингуэй завоевал широкую популярность, а в 1950-е его слава стала всемирной. Он получил Нобелевскую премию и купил особняк на Кубе, где принимал бесконечную череду голливудских звезд. Пил с ними самые дорогие напитки, менял жен. Короче, получил все, о чем только может мечтать любой писатель.

Но оказалось, что настоящее счастье осталось в Париже, в те годы, когда он был никому не известным новичком-писателем, когда у них с Хэдли, в маленькой квартирке над лесопилкой, не было душа и отопления, не было ничего, кроме дымной маленькой печки. Зато было творчество, книги, друзья… Можно было просто сидеть на траве с бутылкой вина, наблюдая за рыбаками на Сене. И была простая искренняя любовь, в которой Хэм и Хэдли чувствовали себя неуязвимыми.

Хемингуэй будто говорит своей книгой: я знаю, как потерять счастье, у меня есть инструкция. Это очень просто – надо не ценить того, что имеешь, хотеть лучшего, и счастье обязательно будет потеряно.

Ф.Ж. Мы не знаем, был ли Хэм на самом деле счастлив в Париже, потому что он смотрит в прошлое через призму ностальгии. И никогда уже не узнаем. Счастье счастью рознь…

Б.П. Кажется, у тебя есть манифест?

Ф.Ж. Практикуйте наслаждение! Например, таким образом: возьмите чашечку кофе или чая, печеньку, а может быть, селедочку или огурчик, откусите или сделайте глоток и скажите так: «М-м-м, как это вкусно! Черт меня дери, как это прекрасно!» Мне кажется, счастье работает именно так, да и несчастье, наверное, тоже… Несчастье чувствуется в моменте, а счастье – когда мы оглядываемся, смотрим в прошлое. Практикуя наслаждение, делая паузы и оставаясь в «здесь и сейчас», мы можем заметить, что все не так уж и плохо, есть чему сказать спасибо. Вот селедочка, огурчик, вкусный чай… Во мне говорит какой-то святой отец, я призываю к простым радостям.