Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 17)

Я думаю, что первый секс у всех был довольно жалким (может, даже ужасным), но почему-то нам стыдно в этом признаться. Когда я обсуждал это с друзьями, подругами и коллегами, все говорили, что первый опыт был тот еще стресс, что все было далеко не так, как они ожидали и представляли.

Даже если ты очень опытный чувак и классно знаешь французский, но встречаешься с новым человеком, чей язык тебе неизвестен, то первый раз по-любому станет для вас узнавательным. И если продолжить метафору языка и общения, то телесное узнавание будет выглядеть, как одна из тех неловких бесед:

– говорит только он и не дает вставить слово;

– неестественно и громко смеется над каждой фразой;

– на любой вопрос отвечает односложно;

– важничает и бесконечно перечисляет знаменитостей, с которыми знаком.

Хочется, чтобы у всех нас были интересные собеседники, которые умеют слушать, не перебивают, откликаются на темы и разделяют с нами ответственность за хорошо проведенное время.

Вместить любимого человека внутрь нуждающейся души

Б.П. В ту ночь, когда Никита услышал Любин плач и решил, что не нужен своей жене, он встал, оделся и ушел в соседнюю слободу, где был большой рынок, и остался жить там как бродяга. Он спал на улице, не разговаривал, и люди приняли его за нищего. Его взял на работу сторож: мыть туалеты, по ночам караулить рынок. За это ему давали отходы пищи. Никита был рад, потому что в этой грязной работе он забывал Любу и себя. И вот однажды, в конце лета (он прожил бродягой месяца четыре или пять), к нему пришел отец. Он приехал на базар за крупой и случайно встретил Никиту. Отец жалобно заплакал и сказал: «Мы думали, ты покойник давно». А Никита, который уж забыл, как говорить, спросил шепотом:

– Люба жива?

– В реке утопилась, – сказал отец. – Но ее рыбаки сразу увидели и вытащили, стали отхаживать, – она и в больнице лежала: поправилась.

– А теперь жива? – тихо спросил Никита.

– Да пока еще не умерла, – произнес отец. – У нее кровь горлом часто идет: наверно, когда утопала, то простудилась. Она время плохое выбрала – тут как-то погода испортилась, вода была холодная…

〈…〉

– А отчего Люба утопилась? – прошептал Никита.

– У тебя горло, что ль, болит? – спросил отец. – Пройдет!.. По тебе она сильно убивалась и скучала, вот отчего… Цельный месяц по реке Потудани, по берегу, взад-вперед за сто верст ходила. Думала, ты утонул и всплывешь, а она хотела тебя увидеть. А ты, оказывается, вот тут живешь. Это плохо…

«Я пойду на Любу погляжу», – сказал Никита и побежал домой со всей силой. Бежал, потом шел, утомившись, потом опять бежал. И уже поздно ночью был у дома Любы.

Никита перелез через калитку, вошел в сени, затем в комнату – двери были не заперты: кто здесь жил, тот не заботился о сохранении имущества от воров.

На кровати под одеялом лежала Люба, укрывшись с головой.

– Люба! – тихо позвал ее Никита.

– Что? – спросила Люба из-под одеяла.

Она не спала. Может быть, она лежала одна в страхе и болезни или считала стук в окно и голос Никиты сном.

Никита сел с краю на кровать.

– Люба, это я пришел! – сказал Никита.

Люба откинула одеяло со своего лица.

– Иди скорей ко мне! – попросила она своим прежним, нежным голосом и протянула руки Никите.

Люба боялась, что все это сейчас исчезнет; она схватила Никиту за руки и потянула его к себе.

Никита обнял Любу с тою силою, которая пытается вместить другого, любимого человека внутрь своей нуждающейся души; но он скоро опомнился, и ему стало стыдно.

– Тебе не больно? – спросил Никита.

– Нет! Я не чувствую, – ответила Люба.

Он пожелал ее всю, чтобы она утешилась, и жестокая, жалкая сила пришла к нему. Однако Никита не узнал от своей близкой любви с Любой более высшей радости, чем знал ее обыкновенно, – он почувствовал лишь, что сердце его теперь господствует во всем его теле и делится своей кровью с бедным, но необходимым наслаждением.

На этом кончается рассказ и, кажется, кончается очень хорошей мыслью. Никита обрел свою мужскую силу, но секс «не принес ему большей радости, чем он знал обыкновенно», то есть – чем давала его возвышенная любовь. И это великая правда. Потому что секс не противопоставлен любви и не является какой-то отдельной великой ценностью. Он есть продолжение любви романтической. Это попытка в прямом смысле «вместить другого, любимого человека внутрь своей нуждающейся души», это продолжение объятий.

У меня про это есть история.

Как-то я романтически влюбился в конце лета. Возвышенно. Мы гуляли каждый день по Москве, держались за руки, целовались на скамейках, на качелях-гнездах на детских площадках, в метро… Встаешь в конце вагона, в тупике, укрываешься в общую темноту, как в убежище, закрываешь глаза, и мир отлетает, и только какие-то искаженные звуки едва доносятся сверху, и мимо проносятся станции…

Однажды мы устроили пикник в парке Горького. Все было уже завалено желтыми листьями, мы постелили на землю куртку, читали и обсуждали Платонова, а потом целовались, прижавшись телами. Она выпустила мою рубашку из-под ремня, проникла внутрь и гладила ладонью мою голую спину. Никого не было вокруг. Когда я открыл глаза, оказалось, что по дорожке, рядом с нами, бесконечным потоком идет толпа. Наверное, закончился концерт в Зеленом театре. Идут и фотографируют нас, и мы одни, в объятиях, на бескрайней рыжей сцене. В это время мне, кажется, ничего больше и не надо было, кроме этих объятий, поцелуев и разговоров.

Листья срывало с самых стойких берез, в Москве становилось холодно, мы начали замерзать на наших лавочках. Однажды мы так замерзли, сидя на китайгородском бульваре, что побежали в «Шоколадницу», через дорогу. Там мы стояли, обнявшись у туалета. И не хотелось никуда идти, а за деревянной дверью кто-то шумно сушил руки, нагоняя горячего воздуха. А потом, когда я провожал ее домой, мы, озябшие, в подъезде на потертом ковре устроили танец. Медленный танец под Женю Любич. Мы разделили наушники, кружили и раскачивались.

– Как подростки, – сказал я.

А она спросила:

– Мы любовью заниматься будем или будем сидеть на лавочках? – (Я замялся.) – Может быть, у тебя синдром Никиты Фирсова?

– Кажется, нет, – сказал я, – но мне и так хорошо.

Тогда она посмотрела мне пристально в глаза.

– Знаешь, – сказала она, – секс – это лишь продолжение романтической любви, ее развитие.

Говоря откровенно, сейчас я с благодарностью вспоминаю время, когда мы только держались за руки и были похожи на пару подростков. Потому что потом наши отношения стали другими. Не лучше и не хуже. Просто перешли на другой уровень. И здесь я понимаю Никиту Фирсова, который от «близкой любви» с Любой не узнал «более высшей радости, чем знал ее обыкновенно». Конечно, об отношениях мужчины и женщины можно говорить шершавым языком сексологии. И наверное, многое из этого будет правдой. Но существует еще и тайна пола, существует метафизика любви. Не зря философы бились над этой тайной. Я думаю, они были не глупее современных секс-коучей, которые говорят нам, как все просто. Конечно, все далеко не так просто, как им хотелось бы думать, это загадочная сфера нашей жизни.

Ф.Ж. Я вот сейчас слушаю тебя, слушаю историю Никиты Фирсова и думаю: «Знал бы я все это, когда мне было семнадцать…» Потому что для меня тогда отношения делились на романтическую часть и «рабочую».

Б.П. Ты считал секс работой?

Ф.Ж. Да, представляешь! И сейчас я хотел бы озвучить свой секспросветительский манифест. Он очень простой: встречать незнакомое тело – это всегда страшно. Но чем быстрее мы признáемся в своих страхах, тем быстрее наступят классные отношения – во всех смыслах и во всех видах.

Б.П. Секспросвет – это важно! Но думаю, Платонов расстроился бы, если узнал, что обсуждение его рассказа свелось к сексу. «Я написал рассказ о любови двух душ, а не тел!» – вероятно, воскликнул бы он. И правда, Никита Фирсов показывает нам пример чего-то почти непостижимого – пример безусловной любви, полного отказа от эгоизма в любви. Он ничего не требует от Любы, он готов служить, помогать ей во всем, оберегать. Быть нужным Любе – в этом он видит высшую радость и свое назначение в жизни.

Но что это за любовь – без половых отношений?

Никита вернулся с войны, где посреди горя, страданий, грязи и лишений вспоминал о Любе как о драгоценности. Он остался жив, пришел домой, встретил Любу и стал ей служить, как рыцарь служит даме своего сердца. Великий поэт итальянского Возрождения Петрарка увидел когда-то в храме красавицу Лауру, а потом всю жизнь воспевал свою любовь. Петрарка никогда не касался Лауры, не приближался к ней, но посвятил ей три сотни сонетов. Он воспринимал ее как ангела-хранителя и вожатую по небесным сферам. До него автор «Божественной комедии» Данте воспевал недоступную и прекрасную Беатриче, его любовь тоже была любовью бестелесной, возвышенной, куртуазной. А теперь представьте себе Лауру в декорациях русского послевоенного быта. И Петрарку, который вместо сонетов несет ей две теплые булки. Лаура раскрывает объятия, а у Петрарки (простого демобилизованного Петрарки) не возникает к ней полового чувства. Потому что эта простая, в сущности, женщина для него остается «вожатой по небесным сферам». И тут завязывается главный конфликт: любви возвышенной и плотской. Петрарка может продолжать писать сонеты теплыми булками, но Лауре нужен муж.