Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 16)

Люба проснулась и глядела на мужа.

– Не унывай, не стоит, – сказала она, улыбаясь. – У нас все с тобой наладится!

– Давай я пол вымою, – попросил Никита, – а то у нас грязно.

– Ну, мой, – согласилась Люба.

«Как он жалок и слаб от любви ко мне! – думала Люба в кровати. – Как он мил и дорог мне, и пусть я буду с ним вечной девушкой!.. Я протерплю. А может – когда-нибудь он станет любить меня меньше, и тогда будет сильным человеком!»

Никита ерзал по полу с мокрой тряпкой, смывая грязь с половых досок, а Люба смеялась над ним с постели.

– Вот я и замужняя! – радовалась она сама с собой и вылезла в сорочке поверх одеяла.

Невероятная скупая и жестокая сцена. Никита наказывает себя этим мытьем пола за мужскую несостоятельность, хочет принять на себя унижение. А Люба позволяет ему себя наказать и смеется над ним с высоты кровати. Конечно, смеется она по-доброму, но это не отменяет его униженности. «Как он жалок», – думает Люба. И Никита прекрасно понимает, как он жалок. Когда Люба уходит на работу, Никита решает, что, когда тронется лед, нужно будет пойти и утопиться в Потудани, потому что таким он своей новой жене точно не нужен. На следующую ночь у него в постели опять ничего не получается, и потом тоже. От этого он переходит к какой-то гиперактивной деятельности: чинит дом, выпиливает мебель для будущих детей, пытается делать все по хозяйству, боясь только одного – наступления ночи, когда опять нужно будет ложиться с Любой в постель.

Конечно, произошедшее с Никитой – загадка. Моя гипотеза такова: в его отношении к Любе слишком много романтики, он слишком бережен к ней, так бережен, что боится дотронуться. Еще со времен Гражданской войны он думал о Любе как о сокровище, о небесном создании. И секс в этом контексте похож на какое-то надругательство. Нельзя же подойти к небесному созданию и задрать юбку. Платонов пишет, что Никита боялся крепко обнять Любу, чтобы «не повредить что-нибудь в этом особом, нежном теле». А тут надо овладеть ею. И вот этого Никита себе не может позволить. Я говорю слово «романтика», потому что литература и искусство эпохи романтизма утверждало эту дихотомию. Любовь воспринималась как нечто возвышенное, небесное. Секс же – как нечто низкое, животное. И настоящая романтическая любовь, конечно, должна быть чистой, непорочной. Она должна быть только служением, а не наслаждением. Не зря Никита говорит: я не умею наслаждаться.

Кроме того, мне кажется, что страдание Никиты связано с его глубоким сомнением, любит ли его Люба по-настоящему или только жалеет. Еще до свадьбы Люба «расчетливо» сказала: «Нам нечего спешить». Расчетливо. В этом словечке есть что-то страшное. Люба сознательно выдерживала долгую паузу до свадьбы, как бы давая себе время разобраться, любит она его или не любит. А вдруг она вышла за него, так и не полюбив?

И вот однажды, в одну из тягостных ночей, Никита слышит, что Люба плачет. Она плачет долго, жалобно, свернувшись под одеялом. А луна освещает новую детскую мебель, расставленную по комнате. Никита понимает, что это конец. Утром он уходит куда глаза глядят, уходит навсегда. Он не столько оставляет Любу, сколько освобождает ее от себя. Оставляет заботливо – с детской мебелью. Мол, найди себе мужчину, который будет тебе настоящим мужем.

Ф.Ж. У меня другая гипотеза. Мне кажется, проблема здесь в том, что я называю «полицией мыслей». Это ситуация, когда человек много думает вместо того, чтобы что-то делать. Когда слишком много головы. Этим страдают и Никита, и Люба. В тексте все время читаем: «она думает», «он думает». Они никогда ничего не проясняют.

Поговорим немного про сексуальный опыт. В нашей голове существует два вида торможения: одно полезное, второе – нет. Первое работает, когда человек размышляет: «Здесь безопасно? Комфортно? Насколько хорошо я знаю моего партнера? Нет ли у него СПИДа? Не навредит ли он мне?» И тут нормально затормозить – тело таким образом нас защищает. А второй вид торможения – это «полиция мыслей». «Любит ли он меня? Побрила ли я ноги? Сколько кубиков на моем прессе?» Вместо того чтобы находиться в процессе, двигаться в танце, человек погружает себя в какой-то тревожный монолог.

Что делать с такой тревогой? Лучший вариант – вернуться в «здесь и сейчас». Заметить эту тревогу и проверить ее на реальность, имеет ли она под собой основание. Вот пример необоснованной тревоги: «Ей со мной будет нехорошо, у меня ничего не получится». Ну да, может, и не получится… В таких случаях тревогу лучше всего прояснить, сделать видимой. Конечно, партнер может над нами поугарать, однако в здоровых отношениях он скажет: «Да, я тоже боюсь». Или: «Ну ничего, мы с этим справимся». Если он поднимет вас на смех, то самое время задать себе вопрос: «Те ли это отношения, в которые я хочу вступать?» И кажется, лучше ответить до того, как у вас появятся ипотека, дача и семеро детей.

И еще одна рекомендация: спрашивать себя «удобно мне или нет?». Если вам будет удобно, то все пройдет замечательно. Достаточно ли мне света? Стоит ли надеть носочки? Надо ли попить водички? Могу ли я дышать? Это самый главный вопрос по жизни – дышу ли я?

У меня есть одна история.

Она произошла в те времена, когда люди даже не слышали о книжках про секспросвет, которые еще не успели войти в моду. Сексуальные опыты не обсуждались, а на вопрос «У тебя уже было?» все как один с красными ушами отвечали: «Ну да, было…» Хотя на самом деле (здесь мы забегаем вперед) – не было. То был конец эпохи экспертизы и первые лучи восхода эпохи новой искренности и самораскрытия.

Мне исполнилось восемнадцать лет. Я учился в университете и был как белый лист. Играл в группе, с которой планировал записать альбом, по ночам подрабатывал сканировщиком. Работа непыльная – приезжаешь в торговый центр и всю ночь сканируешь товары с помощью специального аппарата похожего на фен, издающего привычный кассовый «бип». Большая вычислительная машина получала данные и высчитывала статистику продаж. Эти данные могли определить судьбу товара: достоин ли он находиться на прилавке, или пора отправлять его в утиль. В этом торговом центре вещей хватило бы, чтобы одеть население двух маленьких стран. Работа шла с позднего вечера до семи утра. Затем я отправлялся на учебу, ночью опять сканировал товары, а утром снова на учебу.

В этом повторяющемся цикле случилась одна особенная смена. В ту ночь, пока мои коллеги по сканированию теряли силы, сходили с ума, а их чугунные глаза слипались от усталости, я с каждым часом, с каждой минутой приобретал все больше и больше сил. Потому что после работы я должен был поехать не на учебу, а к своей второй половинке.

Мы с ней решили прогулять универ, и оба знали, чем хотели заняться. К сожалению, я ей соврал, что у меня уже был секс… И этот фактор, заодно с усталостью от ночной работы, сыграл со мной злую шутку. Ко мне явилась «полиция мыслей»: «Ты ничего не знаешь и не умеешь! А раз так, делай то, что советуют пацаны: веди себя уверенно, тогда женщина будет с тобой спокойна и все получится» (эти слова – единственный секспросвет в моей тогдашней жизни). Да уж, я прямо вижу это перекошенное и зажатое от уверенности лицо… «Полиция мыслей» транслировала мне идею: «Ты должен выдать результат!»

Вместо того чтобы наслаждаться временем, проведенным наедине, не спеша исследовать друг друга или просто сказать: «Я волнуюсь, я не умею, я не знаю, давай попробуем вместе…», в голове началось сканирование мыслей: «Куда?» – бип, «Где карта?» – бип, «Покажите мне, что делать!» – бип.

Данные загружаются в мозговой центр, и готов результат: негоден, отправить в утиль. Меня покидают мужские силы, естественно, ничего не получилось, и мы сидим в тишине – она на одной стороне кровати, я на другой. Мы оба закрываем наши тела белыми простынями, потому что стыдно, неловко.

Мы не говорим по душам, не делимся тем, что произошло. Из меня невольно вырываются слова неуверенного в себе подростка:

– Я хороший любовник, просто сегодня не мой день…

Таков мой первый сексуальный опыт.

Говоря откровенно, еще четыре года после того случая тема секса оставалась для меня непростой, ассоциировалось с испытанием. Я не дышал, не знал своего тела и был рад довольствоваться платонической любовью. Почему так произошло, мне трудно сказать даже сейчас. Кажется, на меня повлиял патриархальный дискурс и фильмы, в которых утверждалось, что все должно быть естественно и легко, что за результат ответственен я один. Этот узел напряжения затягивался все туже из-за лжи и ощущения внутренней бракованности, которое является признаком отсутствия доверия, а если точнее – отсутствия любви.

Мне кажется, что сексуальный опыт – это такой язык. Представьте, что вы хорошо говорите на английском, а я на французском. То, что мы оба прекрасно владеем этими языками, не помогает нам друг с другом общаться. Нам придется как-то это решить: либо мне учить английский, либо вам французский, либо общаться с помощью танца. И получать от этого удовольствие.

Сквозь года я сформулировал для себя одно важное правило: секс – это процесс, в котором весело всем. Я хочу, чтобы мне было хорошо; также я хочу, чтобы хорошо было тебе. Когда мы вступаем в телесные отношения, в первую очередь нужно знать родной язык своего тела, которым я тогда не владел. Я изучил его четыре года спустя: кáк удобно моему телу, что ему нравится. И мне кажется, изучение этого языка начинается с простых вопросов: «Удобно ли я сижу?», «Хочу ли я пить?», «Голоден ли я?», «Выспался?», «Красивые ли на мне носочки?».