Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 15)

– Нельзя, Никит! – сказал в то время отец. – У меня образованья мало, о чем я с ней буду говорить!

А потом Никита ушел на войну. И там вспоминал об этой задумчивой девочке как о драгоценности. И вот, вернувшись, встретил на улице Любу, большую, выросшую. И ему сразу стало ее жалко. У нее были старые стоптанные ботинки и дешевое платье, доходившее только до колен, потому что не хватило материала.

Он видел такие же платья на женщинах в гробах, а здесь кисея покрывала живое, выросшее, но бедное тело.

Люба теперь жила одна, мать ее умерла, и девушка училась в медицинской академии и голодала. Каждый вечер к ней приходила однокурсница Женя, приносила ей немного еды, и они вместе при мерцании печи учили медицинские справочники. Никита начал ходить к Любе в гости, приносить ужин, заботиться о ней. И как-то сразу стал для нее больше отцом и матерью, чем кавалером-ухажером. Да и Люба сразу отнеслась к нему как к заботливому родителю, немного снисходительно. Например, он приходил к ней домой, топил печь и сидел часа два или три в ожидании, пока Люба не закончит делать домашнее задание. Только потом, когда смеркалось, она откладывала книги и говорила ему: «Ну здравствуйте, как ваши дела». Никита стал ходить к ней почти каждый день, только изредка делая перерывы, чтобы Люба поскучала. Неизвестно, скучала она или нет, но он сам в эти вечера бродил по двадцать километров кругами, чтобы не пойти к Любе.

Затем от тифа умерла Женя. Никита узнал об этом, когда пришел однажды вечером к Любе с двумя булками.

– Женя умерла, – сказала Люба ему в комнате. – Что я теперь буду делать?..

Никита молчал. Теплые булки лежали у него за пазухой – не то их надо вынуть сейчас, не то теперь уж ничего не нужно. Люба легла в одежде на кровать, отвернулась лицом к стене и плакала там сама для себя, беззвучно и почти не шевелясь.

Никита долго стоял один в ночной комнате, стесняясь помешать чужому грустному горю. Люба не обращала на него внимания, потому что печаль от своего горя делает людей равнодушными ко всем другим страдающим. Никита самовольно сел на кровать в ногах у Любы и вынул булки из-за пазухи, чтобы деть их куда-нибудь, но пока не находил для них места.

– Давайте я с вами буду теперь! – сказал Никита.

– А что вы будете делать? – спросила Люба в слезах.

Никита подумал, боясь ошибиться или нечаянно обидеть Любу.

– Я ничего не буду, – ответил он. – Мы станем жить как обыкновенно, чтоб вы не мучились.

– Обождем, нам нечего спешить, – задумчиво и расчетливо произнесла Люба. – Надо вот подумать, в чем Женю хоронить, – у них гроба нету…

– Я завтра его принесу, – пообещал Никита и положил булки на кровать.

С этого момента начинаются мучения влюбленного Никиты. Он робко спросил тогда Любу: как они будут жить, «вместе или отдельно»? То есть как друзья или как семья? А Люба отвечала, что «до весны не имеет возможности чувствовать свое счастье, потому что ей надо поскорее окончить академию медицинских знаний, а там – видно будет». Эта фразочка – «видно будет» – сделалась самым тягостным испытанием для Никиты. Он был счастлив, конечно, быть с Любой рядом, но все равно не понимал до конца: любит она его или просто жалеет.

Сердце его продрогло от долгого терпения и неуверенности – нужен ли он Любе сам по себе, как бедный, малограмотный, демобилизованный человек.

И, мучаясь неопределенностью, Никита наконец заболел, слег с лихорадкой.

Ф.Ж. Иногда бывает так: завершив нечто важное, закончив большой проект или добравшись до желанной цели, мы обнаруживаем себя в пустоте, ощущаем грусть и фрустрацию. Мы добились, чего хотели… А что же дальше? Никита Фирсов прошел войну. Его целью было выжить и победить. Вернувшись домой победителем, он вынужден искать себе новый смысл, который теперь не зависит от внешних обстоятельств. Выживать и бороться с врагами больше не надо. Так что же теперь делать? Хороший вопрос, сложная задача.

Мой учитель по арт-терапии Удо Баер часто говорил, когда мы касались темы горя или травмы: «Лучшее лекарство – это теплые люди и теплая еда». Существует много важных практик, которые не имеют четкого порядка, но работают в совокупности, возвращая людям почву под ногами и помогая в поиске новых смыслов. В первую очередь это, безусловно, работа с психологами и социальными работниками, а также надежда (маленькая или большая) на положительные изменения в жизни. Помните мальчика со сломанной рукой? Говорить о страшном опыте больно. Однако рано или поздно его придется облечь в слова.

Будучи психологом, я не собираюсь пропагандировать только психотерапию. Надо делать то, во что веришь: помочь может разговор с близкими или со священником. Любой другой опыт. Главное, не будьте в нем одиноки. В этом процессе самое важное – это здоровые отношения: общение с людьми, с которыми комфортно и безопасно, которые помогают вам возвращаться в реальность. И наступит время, когда вы сможете начать говорить о травме.

Сложно вести такие беседы, когда к собеседнику нет доверия. Сначала его необходимо завоевать. Не нужно никого «лечить», давать советы, надо лишь слушать и быть рядом. Так ведет себя Никита с отцом. Так же действует он и с Любой, когда она плачет по Жене. Так рождается новый, полезный и позитивный опыт. Голоса других людей перестают быть вестниками беды, их звук ассоциируется с радостью от встречи с друзьями. Наступает праздник новой жизни.

Почему Никита болеет? Тут у меня есть несколько предположений. Мы знаем, что после войны он выбрал своим главным делом заботу о Любе, а она в свою очередь выбирает учебу. И Никите непонятно, как себя с ней вести, ему страшно про это говорить и страшно Любу потерять. Основная проблема наших героев в том, что их общение непрозрачно. Они много думают, но мало что проясняют. Никита задает слишком осторожные вопросы и получает неясные ответы. Но больше всего он боится того, что Люба перестанет в нем нуждаться. Болезнь его может быть психосоматическим ответом на потерю нового смысла или способом сблизиться с Любой, ведь она будущий врач. В каком-то смысле для него это выгодный и легальный, хотя и неосознанный, способ стать к ней ближе.

Кстати говоря, его отец поступает с людьми похожим образом: когда что-то идет не так, предпочитает не обсуждать проблему, а просто исчезнуть. Так он перестал ходить к учительнице, сказав: «У меня образованья мало, о чем я с ней буду говорить!» Здесь мы можем заметить, что дети часто перенимают стратегии поведения у своих родителей.

Мне хочется закончить манифестом про радикальное уважение. Мы не знаем, что происходит с людьми, которые нас окружают. У всех свои мысли, чувства, эмоции и травмы. Радикальное уважение предполагает, что я должен про это помнить. Это не значит, что люди сделаны из стекла и нельзя к ним прикасаться, чтобы не разбить. Нет. Я не знаю, у кого что болит, но помню, что у каждого свой сложный внутренний мир. И если я кого-то вдруг задел, я могу попросить прощения.

Любовь и секс

Б.П. Никита лежал с лихорадкой в доме отца. Через четыре дня Люба нашла его жилище и, войдя в дом, села на кровать и спросила: «Ну что, где у тебя болит?» – впервые обратившись к нему на «ты». Он сказал, что нигде. «Ничего, – сказала Люба, – я тебя вылечу». И очень деятельно взялась за лечение. Одела его, отыскав где-то под кроватью запыленные валенки, вынесла Никиту на улицу, посадила на извозчика и повезла к себе, чтоб он не лежал в доме отца один целыми днями. Он спросил ее шепотом, «выздоровеет он или помрет: она ведь училась и должна знать». Люба ответила:

– Ты скоро поправишься… Люди умирают потому, что они болеют одни и некому их любить, а ты со мной сейчас…

Через три недели Никита поправился. Болезнь сблизила их еще больше, и стало понятно, что будет свадьба. Но только тогда, когда Люба получит диплом своего медицинского вуза. Всю зиму они прожили в ожидании, ходили гулять на реку Потудань, даже играли порой: Люба бегала от Никиты по комнате и разрешала целовать в щеку, но вообще особенно касаться себя не велела.

– А то я тебе надоем, а нам еще всю жизнь придется жить! – говорила она. – Я ведь не такая вкусная: тебе это кажется!..

Прошла зима, Люба получила диплом, и настал день их свадьбы. Никита Фирсов и Любовь Кузнецова расписались, пришли домой и не знали, что делать. Решили поесть праздничной еды, которую наготовила Люба.

Покушав, Люба встала первой из-за стола. Она открыла объятия навстречу Никите и сказала ему:

– Ну!

Никита поднялся и робко обнял ее, боясь повредить что-нибудь в этом особом, нежном теле. Люба сама сжала его себе на помощь, но Никита попросил: «Подождите, у меня сердце сильно заболело», и Люба оставила мужа.

На дворе наступили сумерки, и Никита хотел затопить печку для освещения, но Люба сказала: «Не надо, я ведь уже кончила учиться, и сегодня наша свадьба». Тогда Никита разобрал постель, а Люба тем временем разделась при нем, не зная стыда перед мужем. Никита же зашел за отцовский шкаф и там снял с себя поскорее одежду, а потом лег рядом с Любой ночевать.

Наутро Никита встал спозаранку. Он подмел комнату, затопил печку, чтобы скипятить чайник, принес из сеней воду в ведре для умывания и под конец не знал уже, что ему еще сделать, пока Люба спит. Он сел на стул и пригорюнился: Люба теперь, наверно, велит ему уйти к отцу навсегда, потому что, оказывается, надо уметь наслаждаться, а Никита не может мучить Любу ради своего счастья и у него вся сила бьется в сердце, приливает к горлу, не оставаясь больше нигде.