Филипп Сократес – Прозрение Эдипа. Осада Платеи (страница 3)

- Будь проклят твой Перикл! Это он навлёк на нас гнев богов! - истошно завопил первый селянин. - Он, с его родовым проклятием…

- Да, поссорился со спартанцами - тоже он! - крикнул кто-то из толпы.

- Заткните свои пасти, иначе я их сам заткну! - очень по-военному рявкнул седовласый горожанин. - Перикл - наш стратег. А враг у стен. Кто сеет смуту - помогает врагу. Расходитесь и голосуйте на Пниксе, как положено по закону…

Его слова подействовали. Люди, ворча, стали расходиться.

Я пошёл дальше, осознав, что город стал похож на закипающий под крышкой котёл. И если эту крышку не снять, пар её отбросит.

Перикл понимал, что творится в душах граждан, и поэтому не созывал собрания.

«Сейчас не время, - говорил он. - Люди раздражены и могут наделать ошибок. А выходить за стены и давать бой в поле - ошибка. Будем ждать».

Архидам конечно понял, что противник уклоняется от сражения в поле. Когда пелопоннесцы разграбили предместья города спартанский царь повёл своё войско от стен Афин дальше по Аттике. Так он надеялся выманить Перикла.

Перикл ждал этого момента. И едва пелопоннесское войско скрылось за горизонтом, собрал стратегов. Вскоре были объявлены сборы в ответный набег вдоль берегов Пелопоннеса.

Утром в наш дом постучался вестовой. Меня вызвали на заседание совета стратегов. Я догадывался, что мне назначат литургию триерархии, но верить в это боялся. Я не ошибся. Через пару часов я стоял в толпе на Агоре перед зданием Стратегиона, среди сотни других граждан, призванных стратегами. Я слушал, затаив дыхание, имена и названия триер, которые выкрикивал Перикл своим глубоким голосом.

- Эвриптолем, сын Мегакла, из демаХоларг. Триерархом на «Немертею». Корабль у третьего эллинга.

Сердце бешено застучало. Я поспешил, почти побежал, к столу стратегов, и Перикл с лёгкой улыбкой вручил мне деревянную табличку с номером корабля и печатью Совета.

- Поздравляю, - тихо сказал он. - Удачи в море. Не посрами отца.

Я схватил отполированный многими ладонями кусочек дерева и только кивнул в ответ, не найдя слов. По лицам стратегов, сидящих рядом с Периклом, пробежала тень лёгкой насмешки.

Это была моя первая литургия триерархии - очень почётная и очень дорогостоящая. Афины доверяли мне на год триеру. И я должен был оснастить корабль, набрать экипаж и повести его в боевой поход.

Все детские игры, в которые я играл со сверстниками на пирейских причалах, глядя вслед уходящим в море триерам, вдруг стали явью. Мечта, которую бережно хранит в сердце каждый афинский мальчишка, лежала у меня в ладони. Я стал командиром стремительного и мощного корабля непобедимого афинского флота.

Я принёс кусочек дерева домой, как драгоценный камень, и с гордостью показал его отцу, матери и Хлое.

Отец, осунувшийся, ещё не отошедший от потери имения, взглянул на табличку, потом на меня. Взгляд его стал тёплым и полным гордости. Но через пару мгновений он нахмурился.

- Что ж, не урони чести рода Алкемеонидов. Но береги своих людей. Триерархом быть непросто, - сказал он серьёзно. - Я помогу тебе с деньгами. Надеюсь, вы отдадите теперь пелопоннесцам всё, что они заслужили, - добавил он зло.

Мать молча обняла меня. Я почувствовал, как она тихо всхлипнула, уткнувшись мне в грудь лицом.

- Молодец, сынок. Горжусь тобой. Храни тебя Посейдон, - сказала она, отстранившись и улыбаясь глядя мне в глаза.

Когда дошла очередь до Хлои, она лишь молча прижалась ко мне и долго стояла, словно боялась отпустить. Как будто я уже сейчас ухожу в Пирей.

- Что же, давайте отметим! - крикнул я как можно веселее. - Мне нужен хороший глоток доброго вина. И сегодня я пошлю за друзьями.

Хлоя улыбнулась, отпустила меня и поспешила на кухню.

Мы начали симпосий в домашнем кругу. Накрыли стол. Отец велел принести амфору старого немейского вина. А потом травил байки о своей молодости и нелёгкой службе триерархом. Мать и Хлоя смеялись и охали, слушая его. Я улыбался, видя отца таким жизнерадостным.

В самый разгар веселья, когда отец рассказывал, раскрывшим рот от удивления женщинам о том, как он в дельте Нила спрыгнул с корабля прямо на спину крокодила, подошёл раб Агафин.

- Эвриптолем, тебя кто-то спрашивает.

Мать и Хлоя тревожно переглянулись.

- О, это, наверное, Алкивиад или Еврипид спешат меня поздравить, - беспечносказал я им, поднимаясь с ложа.

У дверей дома стоял коренастый, прожаренный ветром и солнцем немолодой моряк.

- Хайре, Эвриптолем, - сказал он с достоинством. - Меня зовут Еврит. Перикл попросил меня стать твоим кормчим.

Я широко улыбнулся. У меня уже есть кормчий.

- Хайре, Еврит. Очень рад. Заходи же, отпразднуем. Я познакомлю тебя со своими родными.

- Спасибо, Эвриптолем. Но я пришёл не за этим. Мы уходим послезавтра. Пошли, у нас ещё очень много дел.

Я не стал противиться и, попрощавшись с родными, последовал за этим суровым человеком.

Остаток вечера и весь следующий день мы с Евритом ходили по складам Пирея, набирая такелаж, паруса и вёсла. К моему удивлению, Еврита все знали и отдавали ему лучшее. Выданная государством триера тоже была в очень хорошем состоянии. Отбоя от гребцов не было, и, несмотря на то что Еврит и старшина гребцов Архип были очень требовательны, команду набрали быстро.

Вскоре я гордо прикрепил на носу своей триеры родовой щит с белым трискелионом. Когда я закончил, я повернулся и замер. Двести человек моей команды задумчиво смотрели на меня и на этот символ. Я не отвёл глаз, хотя счастливая улыбка сползла с моих губ. В тот момент я протрезвел - впервые осознал, что всё это не игра. Я вспомнил бой у стен Самоса, вспомнил окрик Лакедемония, когда я встал на таран. «Триерархом быть непросто», - вспомнил я слова отца. Что ж, настал и мой черед.

Следующим утром, я вместе с другими триерархами вознёс хвалу Посейдону, а потом стоял на корме рядом с Евритом, наблюдая, как удаляется родной берег.С берега, улыбаясь, махала мне рукой Хлоя. Меня она проводила спокойно, без слёз и причитаний, в отличие от других жён и подруг, шум которых заглушал команды кормчих и триерархов. Но глаза у неё были очень тревожными.

Гребцы на моей триере были в большинстве своём опытными, корпус хорошо просмолен и крепок, так что корабль легко скользил по спокойному морю, занимая своё место в строю прославленного афинского флота. Гребцы затянули походную песню. Я подхватил её в полный голос, как на певческих состязаниях в Одеоне, и голос мой звенел над Зейской бухтой легко и свободно. И хотя я давно уже не был мальчишкой, и шли мы в боевой поход, из которого могли не вернуться, сердце моё наполнила какая-то детская радость.

Глава 3

Но в том походе не было подвигов. Не было погонь и стремительных таранных атак. Мы шли вдоль вражеских берегов, не встречая сопротивления. Торговцы, едва увидев наши паруса, скрывались. Но не всегда у них это получалось.

Так, в обед второго дня, моя триера нагнала небольшой торговый корабль. Почти полный штиль не давал ему никаких шансов на спасение. Мы легко его нагнали и, высадившись на палубу, досмотрели.

Корабль оказался коринфским и вёз на юг груз керамики. После доклада стратегу Клеопомпу, чья триера подошла к нам почти сразу, последовал короткий приказ - «потопить».

Я в растерянности взглянул на Еврита, но моряк лишь отвернулся. По моему указанию плотник полез делать дыру в днище. Экипаж торговца, состоявший из четырёх моряков и мальчика лет двенадцати, стоял на корме. Пока плотник возился с днищем, несколько добровольцев-гребцов перебрались на борт торговца - посмотреть, что можно взять до того, как корабль уйдёт на дно. Так было принято.

Один из них - коренастый, с бугристым лицом и быстрыми глазами - подошёл к хорошо одетому коринфскому капитану и рывком сорвал с его шеи золотую цепь. Капитан дёрнулся, но коринфские моряки удержали его. А коренастый афинянин уже оценивающе щупал ткань его дорогого хитона.

Я с досадой отвернулся.

- Кратин, - крикнул Еврит.

Тот поднял голову.

- Оставь. Мы не пираты.

Кратин без злобы пожал плечами, ещё раз пробежался глазами по судну и полез на наш корабль. А я запомнил его неприятное бугристое лицо.

Наконец плотник проделал в днище корабля дыру, и вода жадно хлынула в перегруженный трюм. Моряки молча смотрели, как уходит на дно всё, что у них было, ощущая это своими пятками. До берега было не больше стадии - немного для хорошего пловца в спокойную погоду. Но один из моряков, повернувшись к нам, громко и надрывно крикнул:

- Мальчик еще плохо плавает. Если он утонет - все мои деньги я отдам Аполлону, до последней драхмы. Пусть он покарает вас своими стрелами. Бог услышит меня.

- Руби концы. Толкай. Отходим, - крикнул, словно в ответ, Еврит.

Триера отвалила от борта и поспешила за флотилией. А я ещё несколько раз оглянулся на пять голов, торчащих над водой, - пока не поймал суровый и изучающий взгляд Еврита.

Этот поход был похож на пиратский набег. Но в отличие от пиратов нами в первую очередь руководили не демон наживы Кердос, а богини мести Эринии и ожесточения войны Гибрис. Первую половину дня мы делали короткий переход, затем приставали к берегу и нападали на прибрежные посёлки, городки, поместья, грабя и уничтожая всё, что можно было уничтожить.Чести в этом было немного. Мы оставляли за собой дым пожарищ, разорённые жилища и разрушенные судьбы. Вряд ли благочестивые девы Афина и Немезида были на нашей стороне. Пелопоннесцы, войска которых в большинстве своём ушли в Аттику, почти не оказывали нам сопротивления. Хотя, как оказалось, не всегда.