Филипп Краснов – Лордария – Пророчество (страница 11)

Вслед за огненными вспышками начало волноваться море, каравеллу сильно зашатало из стороны в сторону, так, что некоторые из моряков попадали на палубу.

– Кто-то воспользовался сильной магией стихии воды, – сглотнув, предположил Флориан.

Сейчас он был очень рад остаться подальше от боя, ибо даже боялся подумать о том, в каком положении оказались все сражающиеся. Но война и не могла быть мягкой, жестокая по своей природе, она выбирает лишь тех, кого считает по праву достойным себя, остальных же сметает прочь в огромный вечно кипящий котёл смерти.

Время шло, а бой всё не заканчивался. Глаза смотрящих устали вглядываться в силуэты горящих кораблей, никто уже не пытался предположить, где чьё судно, все просто ждали окончания сражения. А больше всех его ждал Меинхард.

До боли сжав своими тонкими пальцами борт, он скорбел о крови своего народа, нещадно льющейся в море, и хотел лишь одного, чтобы тот кошмар, развернувшийся впереди, поскорее закончился. Быть может, там на одном из кораблей Берингар получит свою стрелу, или его пронзят мечом, и тогда всё станет как прежде, и он вместе с Хильдой и их дочерью вернётся обратно в Шлейхт.

Прошёл час, начался второй и лишь когда он достиг своей середины, море успокоилось, а небо вновь стало светлым. Шум боя затих вдали, оставив после себя глухую скорбящую тишину и неизвестность. На таком расстоянии не было ясно, кто одержал победу, а кто опустил все свои надежды на дно.

– Может быть, стоит подплыть ближе? – предложил Флориан.

– Ваш Величеств, – глупо улыбнулся ему Луис, – был же приказ без надобности не сниматься с места, если бы Адальрику понадобилась помощь, он бы дал нам знать, а если…

Винкон хотел сказать, что если Адальрик уже мёртв то весьма кстати, что они находятся так далеко, отсюда будет гораздо удобнее ускользнуть от возможного преследования.

– Винкон прав, Ваше Величество, – выразил своё мнение Лайонел, – лучше всего остаться здесь и подождать.

И время замедлилось, казалось, будто оно и вовсе остановилось, заставляя экипажи каравеллы и, стоявших подле неё коггов, пребывать в гнетущем неведении, что всегда было хуже самой ужасной правды. Но всему есть свой итог.

– Кажется, в нашу сторону плывёт корабль, – приложив ладонь «козырьком» над глазами, проговорил Меинхард.

Все стоявшие возле борта впились взглядами в таинственную даль и убедились в правоте слов хета. Оставалось лишь понять, чей это был корабль. А пока его флаг скрывало расстояние, Луис пришёл в движение и подготовил каравеллу к возможному скорому отступлению. От внимания Флориана не ушла поспешная резкость его действий. Вмиг, отбросив глуповатую беззаботность, он стал жесток, требователен и надменен, и во всём этом сквозила неприкрытая, противно обнажённая трусость.

Глядя на Луиса, внутри Флориана зрело настойчивое желание, если на них шёл корабль хетов, выйти вперёд и дать ему бой. Он понимал, как это было рискованно, понимал, что мог погибнуть, но лучше уж встретить смерть лицом, нежели бежать от неё поджав ноги и прослыть бесхребетным королём-трусом. Подумав об этом, он уже хотел было отдать такой приказ, как вдруг тот же Меинхард, у которого зрение было зорче, чем у остальных (ещё одна особенность «звериного» организма хетов), лишил его возможности погеройствовать.

– На их флаге саламандра, это ваш когг, Ваше Величество.

Вскоре это стало видно и всем остальным. А ещё через некоторое время тайное, наконец, стало явным. Лица моряков когга были измученными и уставшими, но всё равно довольными. Это была победа, тяжёлая, жестокая, но уверенная. Флот хетов был разбит, а величие Энмариса восстановлено. Теперь уже никто не мог недооценивать их мощь, и все кто сомневался в нём, поняли, что король Флориан не бросает слов на ветер. Если он пообещал отомстить и вернуть на острова справедливость, то он это сделает, чего бы ему это ни стоило.

Глава 4. Урсол

Белые пушистые облака мерно текли по лазурному полотну тёплого летнего неба. Словно одинокие странники, они продолжали свой путь к вечности, не имея цели, и не пытаясь достичь чего-то, просто уносились вдаль, подгоняемые лёгким ветром и, пропадая из виду, терялись в небесных пространствах. Они посещали места, где никогда не бывала нога человека, сонно взирали на моря и океаны, иной раз, случайно столкнувшись друг с другом, они накрывали их дождём, а потом, как ни в чём не бывало, продолжали свой путь дальше, туда, где правила неизвестность…

Харманд любил наблюдать за облаками, в лицезрении их он находил успокоение, которое в последнее время было ему необходимо. И достичь его он мог только здесь, на вершине одной из гор, там, где небо сливается с землёй. Только здесь он мог успокоить себя и таящегося внутри зверя.

За последний год его жизнь полностью изменилась. Прежние страхи и неуверенность, которые заставляли его верить в то, что его жизнь оборвётся после испытаний, ушли, оставив после себя место тому, что было для него непривычно новым и неизведанным.

Став урсолом, вместе с даром он получил одобрение и уважение остальных представителей клана. Все они, те, кто ещё совсем недавно насмехались над ним и относились к нему, как к парню, которого не стоит запоминать, ведь его скоро не станет, признали свои ошибки и постарались их исправить.

Больше всех Хармандом гордился отец. Сразу после того как его сын не разорвал себя на части, как это сделал Экехард, Уолахфрид, поднял его на свои могучие руки и начал с радостным рёвом подкидывать в воздух, всё приговаривая о том, каким он стал тяжёлым.

Харманд был рад, что смог оправдать возложенные на него надежды, но где-то глубоко внутри он помнил, что раньше отец в него не верил, помнил, что говорили ему вслед другие урсолы, и относился к их похвалам с едва заметным холодком.

Остальные урсолы сразу же объяснили ему как себя нужно вести с новым даром, в частности, много есть, много пить, временами давать волю ярости, да и, в общем-то, всё. Они жили так веками и не пытались ничего изменить, Харманду же такое обращение с даром показалось примитивным и поверхностным.

Уже в первые дни, будучи урсолом, он понял, что он теперь был не один. Такого ощущения не было, когда он был волком, способность к оборотничеству у него, как и у всех хетов была подобна одеванию на себя новой одежды, вот ты человек, а вот уже волк. С медведем же всё было совершенно иначе. Он был словно ещё одной сущностью, поселившейся в его голове.

Харманд отчётливо помнил свои первые превращения, и вспоминал их с содроганием, ведь это был настоящий кошмар. Он не мог их контролировать, а на какое-то время и вовсе словно лишался разума. Всё внутри жаждало рвать, крушить и метать и он никак не мог совладать с этими желаниями. Что ещё хуже так это то, что медведь проявлял себя тогда, когда сам хотел этого, не важно был ли Харманд в своей спальне, за столом или в окружении других урсолов, если медведь хотел, он приходил и брал контроль над его телом.

Старшие урсолы советовали заглушать его крепким мёдом, и поэтому часто упивались до такого состояния, что потом несколько дней были бессильными овощами и медведь их не трогал. Харманду же это не подходило, он хотел понять своего медведя, определить его желания и попробовать найти с ним общий язык.

Для этого он часто уходил из поселения, скитался по горам, где пытался отыскать нового себя, того, кто больше не боится испытаний и выбирает жизнь исследователя, а не существование пьяницы. Отец поддерживал искания сына, сам он в молодости смог приструнить своего медведя, и говорил об этом так:

– Для того чтобы быть настоящим урсолом нужно иметь твёрдый характер и несгибаемую волю, покажи медведю внутри себя чего ты стоишь, и он начнёт тебя уважать. И не иди по пути забвения, оно помогает, но ненадолго, лучше продемонстрируй ему свою силу, как это сделал сам Урсхайнг, и тогда обретёшь на всю жизнь верного союзника и доброго друга.

Проще было сказать, чем сделать, Харманд никогда не был наделён отцовской твёрдостью, она почему-то не передалась ему как его старшим братьям, но с другой стороны, они-то как раз испытания не прошли, а ему медведь позволил принять себя. Харманд до сих пор не понимал, как он прошёл испытания, но, к сожалению, ничего о них вспомнить не мог, все воспоминания об этих ночах и днях, кто-то словно вырезал из его памяти, оставив вместо них лишь одну пустоту.

Но как бы там ни было, он прошёл их. А значит, был одним из немногих избранных. Это мотивировало его продолжать свои попытки стать с медведем одним целым. К сожалению, по прошествии почти года он продвинулся не очень далеко. Медведь по-прежнему имел огромную власть над его телом, но, правда, стал постепенно проигрывать в коротких битвах за его разум. Харманд научился, пребывая в состоянии покоя и полного душевного равновесия, не допускать его разнузданные хаотичные порывы. Этого, конечно, было недостаточно, но это было уже хоть что-то.

Беда была в том, что от того, что медведя не выпускали на волю тогда, когда он хотел, когда он-таки вырывался, то устраивал настоящие погромы, а один раз Харманд едва не убил свою мать, его отец в последний момент подоспел к ним и успел отшвырнуть Харманда в сторону. Два медведя надвинулись друг на друга, но Уолахфрид без особого труда одолел сына.