Филипп Брока – Пустота за закрытыми глазами (страница 6)
— Ты что-то спрашивал? — уточнил Онир, отвлекаясь от мыслей.
«Спрашивал».
— Мне вдруг стало интересно. Не обращай внимания, просто праздные вопросы. Но почему нас не сожрали, пока была возможность? Что ты такого сделал, приложив нас обоих о пол? — Мир отступил назад и задумчиво добавил: — Два живых кошмара против одной трубы. Не думал, что стоит ставить на второе.
«Может, стоит включить его в наш мысленный диалог? Так быстрее обмениваться информацией. Если бы мы задержались хоть на секунду...»
«Нет», — отрезала фантом.
«Почему?» — наполовину робко, наполовину заискивающе спросил Онир.
«Не хочу».
«Отличная причина. Больше никаких вопросов. Зрело, коротко и по делу».
Онир потёр затылок и обнаружил, что всё-таки испачкался, но не в крови, а в комках пыли, обычно таящихся по углам, — маленький кошмар чистоплотного человека.
— Ты опять это делаешь... — сокрушался Мир, направляясь прочь из тупика.
«А всё-таки почему кошмары не бросились на спящих?» — Онир передал вопросную эстафету фантому.
«Дело не в том, что они не бросились, а в том, что вы не помешали мне их отпугнуть, пока были без сознания».
Не так просто, это уж точно. Он не поверил фантому в очередной раз. Милу утаивала обрывки правды постоянно, но при этом не выказывала прямых намерений кому-то навредить. Подпольная игра обычно внушала большее чувство опасности, чем откровенная угроза, но от Милу по какой-то причине не исходило дурного веяния. Ох, как он мог ошибаться сейчас, вверяя жизнь неживому фантому, но упорно продолжал это делать, рассчитывая на опыт и интуицию. Последняя, к несчастью, сломанной стрелкой компаса указывала куда попало, выкрикивая «опасность» через шаг, но на Милу неустанно поворачивалась боком с надписью «возможно, может быть, есть такая вероятность, что ты не умрёшь прямо сейчас».
Глава 2
Он бы ни за что не признался, что остаток ночи тихонько напевал Кере старый детский стишок.
Кругом одни тучи и вечный покой.
Держи к сердцу ближе у грани ночной
Свой самый заветный пугающий страх
Одни шаг налево, и жизнь ждёт в силках.
В детстве старшая сестра повторяла строфу за строфой, когда он боялся засыпать.
Осмелишься сделать один шаг назад,
Провалишься в пропасть на смерти парад.
Он там поджидает, он ждёт впереди,
Осмелься увидеть и вызов прими.
Его пугали не кошмары, не грядущий ночной ад, а витающая в воздухе возможность, что именно сегодня настанет день, когда он навсегда перестанет видеть пёстрые грёзы.
Возьми с земли вечной сияющий меч,
Найди сил источник, держи сталь у плеч.
Нет страха сильнее того, что внутри.
Возьми себя в руки и слёзы утри.
Сестра всё пела хрипящим после долгих разговоров голосом, скрывая, как рвёт горло каждое слово.
Победно рычит один в поле боец.
Кто знает, какое название носит мертвец.
Кто видел отчаянный смелый конец
И кто воздел на голову славный венец.
Он всегда боялся этой последней строфы, поскольку песенка оставляла горькое ощущение недосказанности, не раскрывая, кто именно победил в битве: герой или кошмар. Уже потом он понял: кошмары одерживали верх всегда, не было нужды предрекать детям поражение, ведь они ещё успеют сложить оружие перед реальной угрозой их собственного потаённого ужаса.
С потолка упали ленты: грубее, мягче, длиннее, короче. Едва заметное покачивание каждого обрывка подкрепляло неприятное чувство внутри. Их же никто не мог дёргать? Ленты плясали под пальцами, двигались по собственной воле, ведомые блуждающим сквозняком или чьим-то присутствием.
«В этой комнате нет окон», — хмыкнула Милу без особого энтузиазма. Налёт спеси сходил с неё старой кожей с каждой фразой.
Очевидно, будь в помещении хоть одно окно, из-за него доносился бы гул празднества. Прошло два дня, значит, снаружи по улочкам текли ряды маскарада — тысячи сновидцев метались по округе, изображая причудливых гостей дрёмы и изредка пару жутких монстров. Так они представляли себе кошмары. Если бы кошмары принимали исключительно вид когтистых тварей с обагрёнными кровью и чёрной слизью клыками, Онир не просыпался бы в плёнке липкого пота каждую ночь. Изобретательность и коварство — девиз подсознания. Мрачная ирония. Онир мог бы поклясться, что каждый его кошмар сопровождался улыбкой кого-то безликого.
Он на минуту забыл, что время маскарадов прошло, что краски смеха и пёстрых нарядов давно перестали украшать ночь на последний день месяца. Традиция с десятилетней историей разбилась о недостаток тех, кто мог бы её отмечать.
Ленты танцевали в слабом потоке ветра и выдавливали тихие смешки вопреки законам логики и физики. Если в комнату не проник сквозняк, значит, кто-то взывал к потокам воздуха — меж лоскутами скользило нечто. Бесшумная поступь, неслышные вдохи и выдохи, ни шелеста одежды. Незнакомец слился с шуршанием лент и лишь иногда звонко хихикал, насмехаясь и кичась своей неуловимостью.
Мир ступал тихо, когда того хотел, но после безумной ночи он нарочито громко вздыхал по левую руку от Онира, обозначая своё присутствие. За пару часов никто, кроме Керы, не сомкнул глаз. Молчаливой договорённостью они решили дать хоть одному выспаться и насладиться сновидениями, где никто не хочет тебя четвертовать. Милу обработала раны Фантаса и самодовольно обошла комнату, сетуя на размах уборки. Онир поставил бы свою жизнь та то, что идея повесить ленты не могла принадлежать ей — их потом придётся снимать, то есть тратить время из и так ограниченных запасов.
«Заняться мне будто нечем», — фыркнула фантом, искря негодованием.
Онир мысленно закатил глаза.
— Там кто-то есть, — шепнул Мир, задев ленточный вихрь.
Грубая ткань, похожая на мешковину, царапнула лицо Онира. Он бы больше удивился, если бы там никого не было. Если есть темнота, найдётся и охотник в ней укрыться.
«Милу, ты можешь расшифровать биологический профиль существа рядом с нами?»
«Я никого не вижу и не чувствую. Это не живой кошмар. Точнее сказать не могу. Ты не знаком, случайно, и с этой напастью?»
Фантом припоминала ему загадочную ночную посетительницу, которую, к слову, раньше доводилось встречать лишь Ониру. Он не слышал о ней ни от бродяг, ни от продавцов. Впору считать, что за ним увязался личный призрак, но слишком уж ощутимы были прикосновения бесплотного духа, сотканного из воображения и космической энергии.
«Я находила упоминания о ней».
«И всё это время молчала?»
Ожидал ли он другого о Милу? Нет. Надеялся ли на чудо? Определённо.
«Для начала решим текущую проблему. Движения гостя становятся всё смелее».
С каждой секундой порывы подбрасывали ленты всё заметнее. Несколько отрезков ткани обмотались вокруг запястий Онира, будто послушные змеи. Что-то подсказывало ему: стоит дёрнуться в попытке освободиться, и невидимый хозяин прикажет питомцам ужалить. Мир провёл ладонью по его руке. Как только пальцы парня коснулись узлов на запястьях, путы ослабли и концы ленты безвольно повисли, срезанные и поверженные. Смех и потоки воздуха немедленно замерли, но через секунду десятки мёртвых лент бросились в атаку, старательно избирая своей жертвой Онира. Скользкие ткани целились в уши, нос и рот, грубые отрезки оплетали конечности. Обороты тканевого кокона отрезали воздух, блокировали слух. Особенно юркие ленты забились в глотку, задержав и вскрик, и вздох. Онир в панике дёргался и пытался разорвать ткань ногтями и зубами, но петли лишь сильнее затягивались, и вскоре грудная клетка ничего не могла противопоставить сотне оборотов лент, сковавших тело. Он не смог сделать вдох и отпустил сознание, впервые закрывая глаза с полным пониманием, что рискует не проснуться.
Пытка закончилась с утробным воем и ударом когтистой лапы по слоям кокона. Распоротые ленты повисли, точно внутренности, выпуская из своего тела добычу. Онир выдернул из горла мерзкие щупальца и с резью в груди вдохнул, испуская пугающий свист.
— Откуда… взялась… Куда… делась? — Он выдавливал по слову за раз, задыхаясь и кашляя.
Мир стаскивал с него остатки «одеяния», шумно причитая, что повидал уже слишком много такого, за что пора бы заплатить.
— Не знаю. Я слышал только рык и треск ткани.
То есть никаких шагов и топота. Тварь притаилась рядом или всегда здесь же и находилась.
Отдышавшись, Онир заметил ещё одну странностью: левая рука потеряла чувствительность и мёртвым грузом лежала на полу. Предприняв несколько попыток, он всё же смог согнуть пальцы, но онемение покидало конечность с разрывающей связки болью и злорадной неохотой.
«У тебя более интересные дела?» — обратился он к фантому, отвлекаясь от сковавших руку нитей жжения.
— Вообще-то да. — Голос фантома раздался сверху. — Принесла вам подарок.
С этими словами она бросила к ногам Онира нечто тяжёлое, но в то же время небольшое. «Подарок» не оценил бесцеремонного жеста и заверещал наполовину по-детски, наполовину по-звериному. Поток слизи, стёкший с тела существа, облепил ладони Онира, тем не менее приятной прохладой вернув левой руке полную подвижность.
— Притащили с собой койтра и сами же пострадали. — Укор в голосе Милу можно было использовать вместо гвоздей.
Койтры, или сожаления, редко, но просачивались из горестных снов. Обычно они проистекали из памяти о ком-то потерянном и принимали самые разные формы: от образа некогда милого человека до безобразных тварей, наподобие той, что заливала сейчас пол слизью. Большинство койтров развеивались со временем, но особенно живучие приобретали статус кошмаров и донимали хозяина до самой смерти. Вопреки очевидному ответу Онир не являлся владельцем этого конкретного койтра, несмотря на то что существо нацелилось навредить именно ему. Собственного преследователя Онир похоронил в одном из кошмаров, и большое это существо не рискнуло возвращаться ни в его сны, ни в реальность. Он бы удивился, узнав, что его побитый и едва живой койтр выполз с чердака разума и рискнул обнажить затупившиеся когти.