Филипп Брока – Пустота за закрытыми глазами (страница 3)
— Фантом принёс завтрак.
Ниша под столом внезапно опустела: гость исчез так же незаметно, как и появился, оставив тонкий аромат жжённого сахара и слегка подгоревшего молока. Онир занял освободившееся пространство, вытянув затёкшие ноги и руки. Ладонь скользнула по прохладной стене за спиной. Частокол царапин прерывался пустотами в определённой последовательности: четыре вязи из борозд и небольшой отступ. Ритмичные строчки примерно одинаковой длины стёрлись до нечитаемого состояния, но Онир предположил, что некогда на стене значились строфы, короткие, узкие, будто обрубленные. Помещение не располагало к настенному стихосложению, если только автору не приходилось так же прятаться от мира под трухлявым столом и выцарапывать на штукатурке возможные последние слова. Онир снова перебрал пальцами борозды, поигрывая ими, точно прилипшими к поверхности нитями, которые в любой момент могут отойти, намотаться на руку и позволить свить из них узор. От касаний оживали отдельные слова: «бежал», «грязь», «мертвецом», «зависть», «найди». Сбежал ли бедолага из заключения? Или мир пополнился очередным мертвецом?
В течение дня держалось молчаливое перемирие, сдобренное долгожданной тишиной. Изредка слышались голоса Икель и Фантаса. Первая убеждала оставить бесполезные и опасные попытки охоты на застарелого продавца. Парень же настаивал на встрече с заказчиком. Этой ночью никому не удалось добыть полноценный кошмар, кроме того, что они придумали себе наяву, обустроив капканы и ловушки для единственного, кто действительно мог превзойти их на сонном поприще. Днём жажда безопасности любой ценой ослабла, но не исчезла, оставив флёр подозрительности: каждый треск, скрип и шорох сопровождался всеобщим испуганным вздохом и звоном металла — они собирались забить живой кошмар куском трубы? — а после — тихой бранью.
«Что это была за женщина?»
«Какая женщина?»
«Ночью».
«Ты её видела?!» — потерял он хладнокровие.
Милу обиженно фыркнула.
«Я слышу, вижу и чувствую всё, что происходит в стенах моего дома».
Хотелось спросить, ощущала ли она подлинный ужас от того, как за человеком в полной темноте охотится стая ненасытных продавцов, готовящихся учинить бойню по её вине. Хорошо, что нужды спрашивать не было. Проклятье Милу в том, что ей придётся утонуть в панике всех присутствующих, учинённой, впрочем, ей же самой. Вот только зачем…
«Я не обязана отвечать».
«Я и не просил».
«Если бы я попросила держаться подальше от остальных, ты бы послушал?» — добавила она после заминки.
«Так это форма фантомной заботы? Если не умру во сне от десятка ударов, то обязательно стану держаться подальше от остальных».
Милу уже несколько минут пряталась за опорой стола, выдавая своё присутствие эмоциональными — на удивление импульсивный фантом — всплесками электричества.
«Нам нужен монстр, и вас отпустят», — выдавила она, запуская по полу колючую волну.
«Ещё один?»
По комнате разлетелись серебристо-голубые стрелы гнева, заставив волосы приподняться. Перегоревшие детали системы вентиляции обнаружились только через полчаса, когда запахи пота и страха перелились за край дозволенного. Фантом не отвечала никому и сжалилась, лишь когда Сом, младший из всех, — всё-таки цветочный аромат исходил от него — взмолился покровительнице мёртвых и бездушных, Милу, хозяйке подземного мира, в честь которой её назвали.
* * *
— Тебе всё ещё снятся только кошмары?
Его ночные гости обычно оставались во снах, да и говорили они нечасто. Ещё они не светились в темноте кислотными цветами и не отращивали членистые конечности с перьями, тянущиеся от головы, но не всегда же будет так везти. Вот он и собрал кошмарное бинго. Вопрос от такого существа несколько ставил в тупик. Высыпайся он, погружаясь в благостные грёзы, и
— Уйди, — взвыл Онир, опуская крышку капсулы на лицо и подключая сеть тонких трубок с сонным крюком, вытягивающим кошмар из разума, в основании.
— Ты осознаёшь, что поддерживать диалог с воображаемыми чудовищами — не очень здоровая позиция? — сказал то ли голос Икель, то ли двадцатипалого монстра. Минимальная разница в общем-то.
Он бы и рад заночевать под тем же столом, но Мир тенью следовал за ним. Иногда половицы скрипели практически заносчиво, как бы говоря, что Онир не в силах узнать шаги парня. С той же вероятностью ветер мог штурмовать дом и потряхивать старые перекрытия. По периметру комнаты раздавался скрежет, будто её окружали застенки с царапающими булыжники и позвякивающими цепями пленниками. Самое паршивое во всём этом богатстве звуков — никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть их природу. В беспросветной темноте могли метаться лишь шесть человек и один фантом, а могли обитать живые кошмары с окровавленными пастями. Милу подготовила потрясающую психологическую ловушку, в которой увяз каждый продавец, несмотря на опытность и привычные козни собственного разума. Фантом сумела бы поставить самую жуткую пьесу в истории человечества, если сейчас не занималась этим. Но правил этой пантомимой ночных кошмаров хозяин, заказчик внушающего страх представления, такой же мерзавец, как и все те, кто коллекционировал кошмары. Будто окружив себя роскошью, они могли сбежать от того, что внутри, в голове: там властвовал тот же первобытный ужас и то же желание вознестись над природой кошмаров. Некоторые гибли в попытках разгадать природу ночных страхов, неделями проживая чужой кошмар, но однажды просто не выходили из сна. Чужие кошмары хороши в меру, иначе затянут, как топи.
Милу запустила вентиляцию, но не только её: капсулы буквально притянули предназначавшихся им владельцев и красноречиво показали, каково было предназначение расположенных подряд прорезей — всех шестерых спеленали ремни из прессованной паутины — бесполезно рвать, можно только смириться. В сущности, это позволяло спокойно заснуть, не опасаясь ночной охоты за гипотетическим носителем живого кошмара, коим пока считался только Онир.
— Сестра просила уйти, и я ушёл. Она не хотела, чтобы я имел дело со сновидениями, — мешал размышлять голос Фантаса.
Этот парень не оценил подарка фантома в виде спокойного сна. Правда, если живой кошмар всё же появится, ему не придётся стараться и отлавливать жертв — никто не спасётся.
— Иногда за такой просьбой скрывается глубокое нежелание оставаться в одиночестве.
Икель — видимо, на правах старшей — постоянно убеждала в первую очередь себя в компетентности по всем вопросам, раздавая советы в диапазоне от первого кошмара до экзистенциального кризиса. Не то чтобы она уж совсем была не права, но раздражала бьющим потоком оптимизма и убеждением, что решить можно всё. И больше всего злило, что веское зерно закралось в её мысли и протянуло ростки и к Ониру в том числе, а на пересмотр жизненных выборов он не собирался настраиваться в условиях половинчатых шансов выжить и сгинуть во тьме.
Онира так и подмывало спросить сейчас у Икель, как такая жизнерадостная особа докатилась до беспрестанных кошмаров. А ведь и правда можно спросить.
— Икель, кто умер или страдал у тебя на глазах? Что заставило тебя сломаться?
Все тихие разговоры смолкли, и каждый сосредоточил внимание на голосе, раздававшемся в этом месте реже мяуканья бродячей кошки — а он точно его слышал раз пять, она разгуливала в темноте и, казалось, совершенно не смущалась присутствия незнакомцев.
— Я не сломанная! Просто... просто. Потеряла семью, и видела несколько кошмаров.
— Несколько? — скептически переспросил он. Сотня — это тоже несколько.
Один кошмар — осечка. Два — пугающее стечение обстоятельств. Три — в бездну нырни. Выражаясь фирменным юмором продавцов.
— Десять. Ничего ведь страшного! Нужно время. Вот и всё.
После трёх-то кошмаров человек обрекался на вечные муки однообразно гнетущих снов, а тут десять. Легенды о живых кошмарах давали о себе знать тоже примерно на этом числе. Онир прикинул в голове, сколько снов пропустил через себя за эти годы. Никто ведь ни разу не вменял ему живого кошмара. Возможно, всего лишь сказка, призванная отвадить от продавцов последних задержавшихся рядом по глупости или доброте людей.
— Милая, в твоей голове что-то именно сломано, а менять ржавые шестерёнки некогда. Особенно когда приходится выживать в новой реальности, где твои новые сны ничего не стоят.
«Не выспался? Или решил довести до отчаяния тех, кому и так нечего терять?»
Милу не ждала ответа и сразу же покинула его сознание, оставив привкус занятости — чем-то полезным по дому, кроме вечного ворчания, она, похоже, всё-таки занималась.
«Я только сказал правду».
Он повёл плечом, разминая затёкшие под ремнём мышцы, и мысленно отгородился от окружавших его разговоров. Пока все занимались праздным обсуждением, ему выпала возможность ещё немного поспать. Тем более чудовище с членистыми лапами успело развеяться.
Захлёбываясь вязкой, практически застывшей смолой в собственной ванне, Онир проснулся, напрасно пытаясь успокоить дыхание. За ним могли гоняться монстры, силы природы и реалистичные ужасы, но физически ощутимые кошмары пугали сильнее всего. Чаще всего он тонул и задыхался, изредка падал или застревал в узких ходах пещер и шахт. Чувство беспомощности перед организмом заставляло его подолгу бродить по месту ночёвки и перечислять всё, на что способны его органы. Во-первых, он дышал. Во-вторых, пальцами перебирал холодный металл. В-третьих, держал равновесие и располагался сейчас горизонтально. В-четвёртых, сердце точно билось — прямо в глотке, такое не пропустишь. В-пятых, глаза смотрели, хотя и сталкивались с темнотой и нещадно проигрывали эту битву, с тем же успехом он мог и ослепнуть. В-шестых, скачущий ритм дыхания остальных напоминал его сердцебиение. В-седьмых, запах пота затвердел и не покидал комнату ни при какой мощности вентиляции. А ещё запах мокрой шерсти. Не кошачьей. Трупная вонь, смешанная со звериной, разносилась по комнате, перемещаясь вслед за владельцем. Вот только все были привязаны к капсулам. Гортанным рычанием ознаменовалось знакомство Онира с живым кошмаром.