Филип Уомэк – Как натаскать вашу собаку по античности и разложить по полочкам основы греко-римской культуры (страница 33)

Переливчатые, многогранные «Метаморфозы» совершенно неподражаемы; ни одному поэту больше не удалось в одном произведении сплести столько сюжетов с таким разнообразием чувств. И никакой другой поэт и мечтать не мог о столь сильном влиянии на мировую литературу.

Представь, что у тебя стоят на книжной полке Джеффри Чосер, Эдмунд Спенсер, Уильям Шекспир, Кристофер Марлоу, Джон Донн, Джон Мильтон и Александр Поуп. И из более современных авторов – Али Смит, Тед Хьюз и другие. А теперь представь, что Овидия не было, – все эти книги с полки исчезнут. Отчасти именно поэтому нам нужно сейчас читать и пытаться понять Овидия.

Из всех поэтов, о которых мы здесь говорили, Овидий самый понятный для современного читателя: он созвучен нашим идеям о личности и изменчивости, а еще в его произведениях мы можем найти остроту, иронию и, прежде всего, красоту.

В сумерках раздался звонок, и мимо нас пронесся велосипедист.

– Пойдем домой, – сказал я Уне.

– А что ты называешь эпохой «серебряной латыни»?

– Это время после смерти Августа в 14 году н. э. Нет больше ни Вергилия, ни Горация, ни Овидия. Есть Сенека с кровавыми трагедиями, есть Лукан, о котором мы только что вспоминали, и остроумная сатирическая проза Петрония и Апулея.

Ощущение, что все изменчиво и преходяще… и снова – великие больше не поют.

Мы брели домой мимо нарциссов нашего времени – они как завороженные смотрели в свои телефоны в попытках самоутверждения и, прямо как их литературные предки, прислушивались к эху.

– Хоть бы голову подняли.

– Да, ты совершенно права.

Глава 9

Собачья жизнь

Древнегреческие трагики

В октябре-ноябре наши с Уной беседы прекратились. Учебный семестр был в самом разгаре. Правда, я наблюдал, как Уна обучала знакомого лерчера спрягать latro, latras, latrat.

Настал декабрь. Однажды я пошел на похороны с женой и сыном, без Уны: собак обычно на похороны не пускают. В возрасте девяноста девяти лет умерла моя бабушка. Она очень любила собак: первого ее пса звали Марк Аврелий в честь римского императора-философа, и она ездила верхом по побережью, а он несся за ней галопом. Отчасти именно благодаря ей я заинтересовался античностью: она дала моему папе книгу про греческие мифы, он передал ее мне, и я в свое время буду читать ее со своим сыном.

Мы вернулись домой днем, но было темно от дождя, а Уна, которая терпеливо нас дожидалась, хотела гулять больше, чем обычно. Когда мы вошли и зажгли свет, она так жизнерадостно скакала, что я даже воспрял духом, хотя и предстояло опять выходить на промозглую улицу.

– Ну пойдем, – сказал я. – Пройдемся где-нибудь поблизости.

– Ты сегодня хмурый, – заметила Уна, когда мы дошли до Хай-стрит.

Изо рта шел пар, тротуары блестели. Машина проехала по луже и обрызгала женщину с телефоном. Мы задумались, не вернуться ли домой.

– Знаешь, меня тянет задуматься о серьезных вещах. О конечности жизни, например. Вот у Софокла есть трагедия «Аякс». Я выучил отрывок оттуда когда-то давно, и к сегодняшним событиям он подходит как нельзя лучше.

Ὁρῶ γὰρ ἡμᾶς οὐδὲν ὄντας ἄλλο πλὴν εἴδωλ’, ὅσοιπερ ζῶμεν, ἢ κούφην σκιάν.

Я умолк. Мимо нас медленно шел автобус, сквозь запотевшие ярко освещенные окна было видно, что он переполнен и пассажиры цепляются за поручни. На улицах людские потоки двигались в обе стороны, не всегда можно было разойтись, никого не толкнув. Я посторонился, пропуская женщину с коляской, откуда выглядывал закутанный ребенок.

– Переведи! – сказала Уна.

Мы пошли дальше, вливаясь в толпу.

– Это переводится примерно так: «Ибо я вижу, что мы, живые, не что иное, как призраки или пустые тени».

– Как жизнеутверждающе.

– На то она и трагедия.

– Аякс… Это он убил себя, потому что считал, что доспехи Ахилла должны достаться ему, но Одиссей забрал их себе?

– Да, он. Эта цитата – слова Одиссея. «Аякс» – отличный образец жанра, который можно считать самым доступным и живучим памятником греческой литературы[77].

– И что это за жанр?

– Трагедия. Я так говорю потому, что в Лондоне почти каждый год в театрах ставят как минимум одну греческую трагедию. Я за последние несколько лет посмотрел «Орестею», «Вакханок», «Антигону» и переработку «Медеи». Было даже две постановки «Орестеи» одновременно.

– Расскажи про греческую трагедию, – попросила Уна.

Мы шли дальше, мимо станции метро, возле которой выстроились на тротуарах рядами рождественские елки.

– По мнению Аристотеля, сюжет трагедии должен заставить нас содрогнуться даже в кратком пересказе. И по большей части это действительно так.

Медея убивает собственных детей. Эдип выкалывает себе глаза. Орест убивает свою мать. Само слово «трагедия» предположительно означает «козлиная песнь».

– Козлиная?

– Именно так.

– Насколько я знаю, козлы не очень-то хорошо поют. И даже вообще-то скорее совсем не поют.

– Не поют, ты права. Но это и не про козлиное пение, как ни жаль. Я внезапно представил себе стихи Эсхила в исполнении тысячи блеющих альпийских коз – этакую безумную вариацию на тему «Звуков музыки». Полагают, что это означает песнь, которую пели, когда приносили в жертву козла.

– Вот оно что!

– Происхождение греческой трагедии покрыто тайной. У римлян трагедия не была так популярна, до нас дошли только более поздние произведения эпохи «серебряной латыни», например трагедии Сенеки – вычурные, очень литературные, во многом в духе греческих, но гораздо более нарочитые. Когда мы говорим об античной трагедии, мы обычно имеем в виду греческую.

Я видел только одну постановку латинской трагедии – это был кровавый «Фиест» Сенеки. На Шекспира больше повлиял как раз Сенека, чем греки, так как греческие оригиналы не были ему доступны.

По вопросу о происхождении греческой трагедии замечательно колко высказался Оливер Таплин: это «неизвестно и к делу не относится»[78]. Но было приблизительно вот как. Жрецы закалывали жертвенного козла – это была апотропическая, или очистительная, жертва…

– Чего тропическая?

– Апотропическая – отгоняющая зло. Жрец начинал с хвалебной песни в честь божества или, возможно, в честь героя, если это был героический культ. Эта песнь, которая, как сообщает нам Аристотель, называлась дифирамбом, со временем стала включать в себя какие-то подвиги этого героя.

Вероятно, такие песни исполнялись в честь Диониса, и участники действа были в масках – затем эти маски станут частью театрального обихода. Вскоре такие песни приобретают черты драмы: появляются два персонажа, которые показывают (я намеренно использую это слово: в древности была разница между мимесисом – показыванием истории, которое происходит в драме, и рассказыванием в эпосе) – показывают сюжет, связанный с историей конкретного полиса, или что-то подходящее из жизни предков.

Так, вероятно, было веками, поэтому Таплин считает, что происхождение не важно, так как в течение всех этих лет то, что мы сейчас знаем как трагедию, значительно менялось. Драматург Эсхил первым предложил ввести в действие двух актеров.

– Умный, наверное, был, – заметила Уна.

– Я забыл сказать, что до того был один актер, который переговаривался с хором – группой певцов, которые принимали участие в действии (и комментировали происходящее). Софокл добавил третьего актера. Учти, что маски позволяли одному актеру играть разные роли.

Считается, что трагедия зародилась в Афинах, и именно с этим полисом она неизменно связана; все дошедшие до нас греческие трагедии – афинские.

Мы привыкли думать об Афинах как о месте, где дольше всего держалась демократия, но на самом деле в разное время там были разные режимы, в том числе тиранические. Первым передать власть в руки народа предложил пожилой государственный деятель Клисфен, принявший участие в свержении тирана Гиппия.

Насколько нам известно, эта передача власти народу была первой в мире. Голосовать не имели права женщины и рабы, к тому же фактически под властью Афин была целая «империя» островов. Вряд ли это можно назвать образцовой демократической республикой.

И вот наступает эпоха популярного государственного деятеля и полководца Перикла, покровителя демократии и искусств, при котором был построен Парфенон с незабываемыми скульптурами Фидия. Можно было идти по улице и встретить стайку молодежи, жадно внимающей философу Сократу, а он камня на камне не оставлял от их предположений. Можно было наткнуться на актера по пути на репетицию Эсхиловой пьесы или даже повстречать и самого трагика – вот он чешет в затылке, размышляя над своими трагедиями. А вот гетера готовится принимать благородных ухажеров. Повсюду бурлит интеллектуальная жизнь, расцветают искусства. Нетрудно поверить в величие и силу той эпохи.

«Акрополь» означает самое высокое место в городе (от ἀκρο – «самый высокий, крайний» и πόλις – «город»), он встречается во многих греческих городах. Тот, что в Афинах, называется Кекропией, по имени мифического Кекропа, с половиной тела человеческой и половиной змеиной. Парфенон – это храм, посвященный Афине, украшенный фризами с изображениями битвы богов и гигантов, афинян и амазонок (легенда), Тесея против кентавров. На северной стороне, хотя она сильно повреждена, вероятно, была изображена Троянская война. Многие статуи и фризы Парфенона находятся в Британском музее и получили название «мраморы Эльгина». Греческие власти много лет пытаются добиться их возвращения. Это превратилось в крупный политический спор, который распространился на любые древности: где они должны находиться и для чего существует музей?