Филип Уомэк – Как натаскать вашу собаку по античности и разложить по полочкам основы греко-римской культуры (страница 35)

Многое в трагедии тяжело для восприятия современной аудитории. Убийство матери! Безумие! Инцест! Каннибализм! Детоубийство! Человеческие жертвоприношения! Убийство! Самоубийство! Членовредительство! Расчленение! Из моря выходят сверхбыки и вызывают колесничные аварии!

Такое, по верхам, описание событий не позволяет понять, о чем на самом деле пьеса. Обычно в трагедии действует герой, чей характер в чем-то чрезмерен; это называется трагическим изъяном, или, по-гречески, ἅμαρτία (гамартия).

Эдип неутомимо добивается правды, а она в том, что он сам источник бед для Фив. Антигона, не дрогнув, вопреки воле тирана Креонта предает погребению тело своего брата – Креонт отдает приказ замуровать ее в стену, но она убивает себя. Агамемнон проявляет хюбрис – и наказан за свои прошлые преступления. Пенфей отказывается почитать Вакха – и убит.

Всем трагедиям свойственны резкие и внезапные повороты судьбы, которые Аристотель называет перипетиями. Так, царь Агамемнон возвращается домой с победой, но ему не воздают положенных почестей (и жизни, о которой мечтал Одиссей, у него тоже не будет), а убивают в ванне; Эдип – царь, спасший город от чудовища и снискавший милости богов, в конце концов оказывается убийцей, кровосмесителем и опускается на самое дно. В «Антигоне» перипетии переживает, вероятно, Креонт: он теряет в один миг жену и сына.

Сюжеты, по мнению Аристотеля, обусловлены ἀνάγκη, то есть необходимостью: события должны произойти из-за конкретного стечения обстоятельств. Ничего нельзя избежать: Эдип должен пасть, Антигона должна убить себя, Пенфей должен быть разорван на части.

– Сурово.

– Да. Предмет трагедии – вина, или, с точки зрения афинян, осквернение; кроме того, там затрагиваются более широкие вопросы, универсальные, о том, как следует действовать, или, как в «Гамлете», о самом бытии.

В трагедиях широко используются мифы, поэтому персонажи там, как и в эпосе, – цари, царицы и герои.

– А остальные что же? – спросила Уна.

– У Еврипида, более позднего трагика, есть несколько простолюдинов, например старик земледелец и – в свите Елены – фригиец-евнух.

Современному зрителю античная трагедия по настроению и действию может показаться очень условной: хоровые песни перемежаются речью. Еврипид звучит наиболее современно: у него больше персонажей и более разнообразные речи. События, как мы видим их у Шекспира, – сражения, убийства и т. п., – на сцене не разыгрывались (хотя актеры не стояли на месте, а взаимодействовали друг с другом, и хор не стоял, а танцевал). Поэтому очень важный элемент драмы – речь вестника, в которой описывается поворотный момент пьесы.

Обратимся теперь к Эсхилу, старшему из античных драматургов. Есть легенда, что он погиб, когда орел уронил ему на голову черепаху (серьезно!), но на самом деле он умер, когда приехал ко двору сицилийского тирана – полагаем, черепаха там была ни при чем. В его эпитафии значатся подвиги в битве при Марафоне: он был воином и гордился тем, что был верным и храбрым афинским гражданином.

– Битва при Марафоне?

– Эта битва произошла в 490 году до н. э. и стала переломным моментом в греко-персидских войнах. Персы потеряли около 6400 человек убитыми, а греки только 192.

– Говорит само за себя.

– И правда. Он принимал участие также и в морском сражении при Саламине десять лет спустя, в 480 году до н. э., и в битве при Платеях. В результате двух этих сражений персы были повержены.

Если бы персы победили, греков постигла бы рабская доля и тирания. Эта мысль дала пищу для трагедий Эсхила: свобода и справедливость происходят от страдания.

Эсхил написал от шестидесяти до девяноста пьес. Сохранились только семь. (Как будто у нас есть кусочек ноги от знаменитой статуи.) К большому нашему счастью, сохранилась «Орестея» – суровая, душераздирающая, но прекрасная трилогия, которую Эсхил создал в зрелый период своего творчества. В целом она движется из тьмы к свету: из сурового мира, где жена считает себя вправе убить мужа, а сын в отместку убивает мать, в мир, где царит гражданский порядок и Правосудие. Мы движемся в сторону цивилизации, преследуемые дикими древними мстительными силами: красная кровь Агамемнона обращается красным цветом плащей у участников праздничного шествия, когда с Ореста снимают вину, а Эринии (Фурии) превращаются в Эвменид – Милостивых, и по их новому имени называется последняя часть трилогии.

Эсхилов греческий может оказаться непостижимым. Еврипид и Софокл гораздо проще для понимания, если вы новичок и только-только освоили грамматику и лексику трагедий – она довольно необычна, и там много восклицаний типа «Увы мне, несчастному!».

Несколько лет назад я задумал устроить греческий книжный клуб и хотел начать с «Агамемнона». Моя бывшая наставница, доктор Кристина Краус, заметила, что его язык «едва ли можно назвать греческим» и что лучше будет начать с чего-нибудь не столь запутанного. Поэт А. Э. Хаусман блестяще пародирует стиль Эсхила (и его переводчиков) в своем «Отрывке из греческой трагедии»:

Хор. О ты, прекраснокожанообутая Глава пришельца! Как, какие поиски, Кого, зачем, отколь тебя доставили В пределы наши славносоловьиные? Я, вопрошая, жажду услыхать ответ, — Но ежели случишься ты и глух и нем, И не поймешь ни слова из речей моих, То возвести об этом мановением[81].

Если открыть начало «Агамемнона», мы поймем, почему. Начинается с того, что дозорный на крыше дома Агамемнона ожидает, когда сигнальный костер возвестит ему и всему Аргосу, что Троя пала[82]. В третьей строке он сравнивает себя с внимательным и верным придворным псом.

– Вот молодец! – сказала Уна: она ждала, когда же появится еще один ее собрат.

– Дозорный говорит о том, как ему тяжело, а потом загорается сигнальный костер. Через моря и горы летит весть. Он восклицает что-то вроде: «О! Этот огонь сулит пляски и хороводы!»

– Э-э?

– Ну, аргосцы будут так рады, что Троя наконец-то пала, царь Агамемнон сейчас вернется, и будет грандиозная попойка. Если бы! Здесь насмешка, на которой держится пьеса: то, что должно было вызвать восторг, на самом деле предзнаменование катастрофы.

Дозорный еще некоторое время рассказывает нам, как он рад, а потом говорит, что, когда Агамемнон вернется, пожмет ему руку; но он, мол, не будет дальше продолжать, потому что «стал бык мне на язык»[83].

– Так. – Уна явно попыталась себе это представить, но у нее не получилось.

– Здесь хорошо видно, что древнее выражение не имеет аналогов в современном языке. Предположительно это означает, что он вынужден хранить молчание о темных делах, которые творятся во дворце: Клитемнестра с Эгисфом замышляют злодеяние: она задумала отомстить Агамемнону, и его возвращение принесет беду.

Представь себе Клитемнестру как такую Пенелопу наоборот: она не ткет покрывало, а ловит супруга в свои сети (в том числе буквально: она накинула на него сеть в ванне). Ее называют «сторожевым псом» у дворцовых ворот – она следит за всем происходящим. На заднем плане вырисовывается вся кровавая история Атреева дома – надеюсь, ты ее помнишь по первым главам.

Уна кивнула:

– Помню. Кровавый трон, можно сказать.

– Язык Эсхила практически невозможно передать по-английски. Он очень архаичен, там огромное количество странных метафор. Несмотря на его необыкновенную энергичность, многие описывают его стих как «монументальный» и даже сравнивают его сохранившиеся пьесы с Парфеноном.

Некоторые переводчики передают его высоким штилем, со всякими «сей», «днесь» и «ибо» – отсюда пародия Хаусмана (видишь, это заразно).

Другие переводчики стремятся скорее к поэтической насыщенности, чем к буквализму. Вот пара примеров.

Я вынул телефон – онлайн-версия серии Loeb доступна мне в любой момент.

– Вот это, – сказал я Уне, – прозаический перевод Герберта Вейра Смита, впервые опубликован в 1926 году.

О, пусть господин дома моего возвратится домой и пусть я сожму его приветственную руку в своей! И далее я нем: огромный бык стоит на языке моем – но сам сей дом, моги он говорить, поведал бы рассказ, что полон боли; мои же слова для тех, кто знает, для тех же, кто не знает, память потерял я[84].

– Звучит сложновато.

– Да. А вот другой, – я открыл приложение Kindle и пролистал немного. – Это из стихотворного перевода Роберта Фейглса, сорока годами позже:

Вернись домой. Мой царь, я руку милую твою сожму в своей… а дальше – тишина[85]. Бык стал мне на язык. Увы, но дом и камни, если им дать голос, они могут рассказать. Могу и я, с охотой… для знающих сказал я, кто не знал — для тех я нем. Ни слова не скажу.

– Это как-то полегче.

– Да. А еще здесь есть отсылка к последним словам Гамлета (получается литературный замкнутый круг: Эсхил повлиял на Шекспира, Шекспир – на Фейглса, а Фейглс – опять на Эсхила), но от греческого все так же далеко. В обоих этих переводах лучше виден переводчик, чем Эсхил. Если хоть одним глазком заглянуть в греческий текст, сразу видно, что он страннее, чужероднее.

Так что же происходит в пьесе? Это трагедия о мести. По своей природе месть бесконечна: одна смерть делает необходимой следующую. Драматурги Елизаветинской эпохи об этом прекрасно знали, Эсхил тоже.

Решающий момент в «Агамемноне» – когда Клитемнестра приглашает заглавного героя пройти по пурпурному ковру (или красному – как ты знаешь, слово πορφύρα означает целый ряд различных оттенков), а это деяние оказывается проявлением хюбрис. Агамемнон ступает на пурпурный ковер, и решается его судьба; Клитемнестра убивает его и захватывает власть во дворце вместе с Эгисфом, тоже представителем Атреева дома: он был сыном Фиеста и имел свои причины мстить.