Филип Уомэк – Как натаскать вашу собаку по античности и разложить по полочкам основы греко-римской культуры (страница 32)

– Жестко.

– Знаю. Но ты же помнишь, что там все сложнее: за Клеопатрой стоит Дидона. Мы можем перенести благородство и страсть Дидоны на Клеопатру, так же как и ее отрицательные качества.

У Овидия повествование начинается на одном уровне, где поэт рассказывает историю; но вскоре число этих уровней увеличивается, так что, если читать поэму, как многие делают, по частям, можно перестать понимать, кто рассказчик. Повествование ведется от лица разных персонажей, например от лица дочерей Миния, одни истории вставлены в другие, как блестящие камешки в ожерелье.

Уна не оценила мое сравнение; она хотела о чем-то спросить и не решалась. Она уже некоторое время назад перестала грызть кость и, оставив ее, бодала мою ногу головой. Она так делает, когда чего-то хочет, прямо как маленький ребенок.

– Уна, – сказал я, – ты хочешь спросить, превращался ли там кто-то в собак?

Она кивнула.

Я потрепал ее по шее.

– В собаку там превращается только один человек. Нельзя сказать, что собак в поэме совсем нет: как мы знаем, в мифе про Актеона с любовью перечисляются его псы, да и охотничьих сцен там достаточно. У чудовищной Сциллы, которая есть и в Одиссее, верхняя часть от женщины, а нижняя состоит из шести собак.

– Очень необычно.

– Ага. Там практически в самом начале человек превращается в волка – мы подробно это обсудим; а Гекуба, жена Приама, превращается в собаку значительно позже. В обоих случаях мы можем наблюдать поэтическую технику Овидия.

Сначала, говорит нам Овидий, люди жили в Золотом веке. Не было нужды в законах и судьях, первые корабли еще не отчалили, не было оружия, а земля сама давала пропитание в изобилии, ее не нужно было обрабатывать. Это тот самый Золотой век, когда правил Сатурн, и именно эту эпоху стремился воссоздать Август.

Затем шел Серебряный век: не существовавшие ранее времена года стали сменять друг друга по кругу, появилась морозная зима, заставив людей строить дома и возделывать землю. Следующим был Бронзовый век, о котором Овидий говорит кратко: люди стали более свирепыми, но еще не были нечестивыми. Железный век, или, как уточняет Овидий, «век из худшей, чем медь, железной жилы» принес с собой зло: человек проник в недра Земли и обнаружил золото, а значит, появилась жадность.

Юпитер, в ужасе от творящейся жестокости, спускается на землю в облике смертного и прибывает во владения нечестивого Ликаона. Там он раскрывает свою божественную сущность. И, хотя люди почитают его, Ликаон начинает над ним насмехаться и задумывает убить Юпитера во сне, при этом подает ему на блюде в качестве угощения недавно убитого заложника.

– Опять каннибализм.

– Юпитер теряет терпение и тотчас разрушает дом молнией, обращая Ликаона в бегство.

– А почему он не метнул молнию в самого Ликаона?

– Ну, вроде бы он попытался, но промахнулся. Теперь Юпитер не кажется таким уж могущественным, правда?

Смотри, что дальше случилось с Ликаоном: Он, устрашенный, бежит; тишины деревенской достигнув, Воет, пытаясь вотще говорить. Уже обретают Ярость былые уста, с привычною страстью к убийству Он нападает на скот, – и доныне на кровь веселится! Шерсть уже вместо одежд; становятся лапами руки. Вот уж он – волк, но следы сохраняет прежнего вида: Та же на нем седина, и прежняя в морде свирепость, Светятся так же глаза, и лютость в облике та же[74].

Эти слова произносит Юпитер. Ликаон превращается в волка и жаждет крови. Здесь Овидий ясно дает понять, что теперь внутренняя свирепая сущность Ликаона отражена в его внешнем облике. Очень часто после превращения новое тело сохраняет какие-то черты первоначального. Таким образом, начинается все с превращения в качестве справедливого наказания. Затем все изменяется.

Уна глянула на меня:

– Ну, это же ожидаемо, разве нет?

– Я о том, что так не во всех случаях: не все превращения одинаковы. Например, превращение Ио в корову: Юпитер овладевает ею, спрятав ее от Юноны в облаке; у Юноны возникают подозрения, но Юпитер тут же подсуетился, и теперь у несчастной Ио появляется небывалый интерес к траве. Неужели Ио этого заслужила?

Овидий со всей своей гениальностью комика описывает, как Ио в облике коровы пытается поговорить со своим отцом: в конце концов она копытом пишет на земле буквы ИО. Отец в ответ сетует на то, что теперь он сможет выдать ее замуж разве что за быка и в качестве внуков получит телят.

Страж беременной Ио, Аргус, засыпает и зверски убит; Ио, охваченная Эринией (а ты помнишь, что их насылают на тех, кто согрешил, что вряд ли можно сказать об Ио), бежит, пока окончательно не выбивается из сил, и молит Юпитера о помощи. Ему нужно договориться с женой, и Ио возвращают ее прежний облик только тогда, когда он обещает больше не грешить (внимание: не грешить конкретно с этой нимфой).

Это вам не Зевс из Одиссеи, ему никакого дела нет до морали, и не Юпитер из «Энеиды», вершитель божественного рока; нет, здесь Юпитер просто вероломный грубиян и негодяй-развратник.

Превращение Гекубы описывается в тринадцатой книге. Эта книга обнаруживает явную связь со своими предшественниками, так как речь там идет о Троянской войне, или, точнее, о ее последствиях. Она начинается со спора между Аяксом и Улиссом о том, кому должны достаться доспехи Ахилла, – бедняге Аяксу не хватает Улиссовых навыков спорщика. Он говорит: я, мол, Ахиллу родственник, значит, доспехи должны достаться мне. Это все равно что американский школьник попытался бы выступать против капитана дискуссионной команды.

Улисс легко побеждает. Он даже пересказывает эпизод из Илиады, когда он ночью напал на лагерь Реза – это странный эпизод, известный как «Долония», – и шутка здесь в том, что в качестве подкрепления аргументов Улисса приводится этот не особо героический момент. Безутешный Аякс пронзает себя мечом, из его крови вырастает цветок – Овидий указывает, что такой же точно цветок вырос из крови Гиацинта, давая нам таким образом разумное объяснение двух мифов о цветке гиацинте. Овидий и вправду может все и сразу.

Теперь греки снова ждут благоприятного ветра. Из земли поднимается призрак Ахилла, такого же размера, как в жизни, и требует в жертву единственную оставшуюся в живых дочь Гекубы Поликсену. За это он поднимет ветер, и они смогут отправиться домой. Как рассказывает нам Овидий, она повинуется судьбе с потрясающим самообладанием, говорит, что лучше умереть, чем жить в рабстве[75]. Собравшиеся вокруг греки в ответ на ее речь начинают рыдать, она же сдерживает слезы.

Гекуба всем этим потрясена. Некогда она была гордой царицей, у нее было множество детей, а теперь остался только один – царевич Полидор, отправленный к дружественному царю, чтобы жить там в безопасности.

Овидий проявляет себя мастером надрывных описаний: Гекуба подходит к берегу, просит сосуд, в который она смогла бы набрать морской воды и смыть кровь с тела дочери, и тут на берегу она видит тело.

Это Полидор, пронзенный копьями их союзников.

В ярости Гекуба заставляет Полиместора, убийцу, встретиться с ней, и вместе со своими служанками вырывает ему глаза. Она так неистова, что даже выскребает сами глазницы. Это один из самых жутких моментов у Овидия.

– Кошмар!

– На нее нападают фракийцы, и она начинает рычать и хватать зубами камни, которыми в нее бросают; пытается заговорить, но вместо этого лает – latravit – и превращается в собаку, бродит по равнинам и воет. В конце концов, говорит Овидий, она дает местности свое имя – Киномесса, или Памятник собаке. Такое же превращение происходит в трагедии Еврипида «Гекуба».

– Так, а что случилось с Овидием?

Я понял, что Уна втайне думала: хорошо бы мне тоже поставить памятник.

– Никто точно не знает, что именно произошло, но известно, что Август изгнал его из Рима.

– Это как-то слишком. Он же просто поэт, правда?

– Поэты, очевидно, могут быть опасны. Помнишь Платона? Возможно, у Овидия был роман с дочерью Августа Юлией, ее обвиняли в исключительной безнравственности и даже в организации публичных оргий.

Другие полагают, что Август также в штыки воспринял раннее произведение Овидия «Наука любви» за распущенность – в этой поэме в том числе даются советы, как подкатывать к девушкам на играх. Сам Овидий писал, что причина ссылки – carmen et error, то есть его поэма и ошибка. Подробностей мы не знаем – возможно, Овидий знал о каком-то заговоре против Августа. Такая неопределенность очень будоражит антиковеда.

Как бы там ни было, беднягу Овидия – утонченного, образованного городского жителя – отправили на побережье Черного моря, где ему ничего не оставалось, как писать грустные стихи. Так появились «Скорбные элегии» и другие произведения. Нам повезло, что он их создал: оттуда можно почерпнуть много сведений о его жизни, хотя и не все – например, он написал стихотворение на местном языке города Томы, но оно до нас, к сожалению, не дошло. Так что он вплоть до своей смерти творил и экспериментировал.

На «Метаморфозах» развитие латинского эпоса завершается.

Позднее, уже в эпоху «серебряной латыни», была еще «Фарсалия, или Поэма о гражданской войне» Лукана – эпическая поэма, от которой едет не только крыша, но и стены с фундаментом. Там есть умопомрачительно странная сцена: колдунья оживляет труп прорицателя. Поэма не окончена, в ней действуют три героя, и есть сомнения в том, эпос ли это вообще[76].