Филип Рот – Цукерман освобожденный (страница 14)

На этот раз, когда зазвонил телефон, она сняла трубку и тут же положила. Затем снова сняла и позвонила на коммутатор отеля.

— Будьте добры, до полудня меня ни с кем не соединяйте… Хорошо. Я знаю. Я знаю. Я получила сообщение. Будьте любезны, пожалуйста, сделайте, как я прошу. Все сообщения я получила, благодарю вас.

— Вы хотите, чтобы я ушел? — спросил Цукерман.

— А вы хотите?

— Разумеется, нет.

— Вот и ладно, — сказала она. — На чем мы остановились? А, да! Теперь вы мне расскажите. Что такое кризис в жизни писателя? Какие препятствия приходится ему преодолевать в отношениях с публикой?

— Во-первых, ее равнодушие; а затем, если ему повезет, ее внимание. Ваша профессия подразумевает, что вас разглядывают с ног до головы, а я не привык к тому, чтобы на меня глазели. Мой эксгибиционизм не столь непосредственного свойства.

— Мэри говорит, вы даже из дома перестали выходить.

— Скажите Мэри, что я и раньше из дома не очень-то выходил. Слушайте, я занялся этого рода деятельностью не для того, чтобы возбуждать неистовство толпы.

— А для чего?

— Что я хотел сделать? Да, я тоже был хорошим мальчиком, у меня тоже был отложной воротничок, и я верил всему, чему Аристотель научил меня про литературу. Трагедия избывает сострадание и страх, максимально напрягая эти чувства, а комедия пробуждает у зрителей беззаботное, легковесное состояние духа, показывая им, что абсурдом было бы воспринимать всерьез действо, которое перед ними разыгрывают. Так вот, Аристотель меня подвел. Он ни словом не обмолвился о театре анекдотического, в котором я сейчас главный персонаж — благодаря литературе.

— Но это вовсе не анекдотично. Вам так кажется только потому, что у вас непереносимость гипервнимания.

— А это чей термин? Тоже Мэри?

— Нет, мой. У меня то же заболевание.

— В таком-то платье?

— В таком платье. Пусть платье не вводит вас в заблуждение.

Телефон снова зазвонил.

— Похоже, он проскочил мимо стражи, — сказал Цукерман и открыл книгу, чтобы было чем заняться, пока она решает, отвечать или нет.

А теперь — о метаморфозах, прочитал он. Эта актриса была соткана из женской молодости, однако не в обычном смысле этого слова. То, что обычно называют молодостью, становится жертвой времени; ибо хватка времени может быть нежной и заботливой, но все равно хватка его конечна. Однако в этой актрисе есть главный дар, который соотносится с моим представлением о женской молодости. Это лишь представление, а представление порой весьма отличается от…

— Читая мою книжицу, вы хотите подчеркнуть, что вы вовсе не похожи на пресловутого персонажа своей книги? Или, — спросила она, когда телефон умолк, — что я не вызываю желания?

— Напротив, — ответил Цукерман, — ваша притягательность настолько непреодолима, что я совершенно парализован.

— Тогда одолжите у меня книгу и читайте ее дома.

Он спустился в пустой холл около четырех, унося с собой Кьеркегора. Едва он вышел из вращающихся дверей, к отелю подкатил лимузин Сезары, и шофер Сезары, тот самый тип, что читал «Карновского», отсалютовал ему из открытого окошка.

— Подвезти вас, мистер Цукерман?

Еще и это? Ему что, наказали ждать до четырех? Или всю ночь, если понадобится? Сезара разбудила Цукермана со словами: «Я бы предпочла встретить рассвет в одиночестве». — «Маляры придут спозаранку?» — «Нет. Но чистка зубов, звук воды в унитазе — я к этому не готова». Милая неожиданность. Первый легкий намек на девочку в платье с отложным воротничком. Но он должен был признать, что с него хватит.

— Конечно, — сказал он шоферу. — Вы можете подбросить меня домой.

— Залезайте.

Но он не выскочил открыть дверцу, как при мисс О’Ши. Наверное, решил Цукерман, он дочитал книгу.

Они медленно ехали по Мэдисон, Цукерман при свете лампочки читал, откинувшись на мягком черном сиденье, Кьеркегора… Она знает, что ее имя у всех на устах, даже когда люди утирают рот носовым платком! Он не понимал, то ли это возбуждение от новой женщины, упоение неопределенностью — и всем этим блеском, или он успел за восемь часов влюбиться, но он проглотил абзац так, словно текст был вдохновлен ею. Он не мог поверить своей удаче. И таким уж несчастьем это не казалось. «Нет, не совсем анекдотично. Что уж говорить о том, как заводятся массы, если и тебя она завела. Я не стану глумиться над тем, как я влип». Он адресовал это ей, молча, а затем, слегка обалдев, утер рот. Все из литературы. Подумать только! Ему не хотелось бы рассказывать об этом доктору Ливису[14], но он не ощущал, что совершил нечто кощунственное.

Когда они подъехали к его дому, шофер отказался от десяти долларов.

— Нет-нет, мистер Ц. — Он достал из бумажника визитную карточку и протянул ее через окошко. — Если когда-нибудь мы сможем вам помочь, сэр.

Он умчался, а Цукерман при свете фонаря прочел на карточке:

ТАРИФНЫЙ ПЛАН

В час

Вооруженный водитель и лимузин … 27,50

Невооруженный водитель и вооруженное сопровождение лимузина … 32,50

Вооруженный водитель и вооруженное сопровождение лимузина … 6,оо

Дополнительное вооруженное сопровождение … 14,50

Минимум пять часов

Принимаем основные кредитные карточки

(212)5558830

Он читал остаток ночи — ее книгу, а в девять утра позвонил в отель, и ему напомнили, что мисс О’Ши не принимает звонков до полудня. Он попросил передать, кто звонил, а сам не знал, чем занять себя и свое возбуждение до их встречи в два часа дня в парке — она сказала, что для счастья достаточно и этого. Он не мог больше смотреть ни на «Кризис в жизни актрисы», ни на два эссе о драме — они тоже вошли в этот томик. Он уже дважды все это прочел — второй раз в шесть утра, и кое-что занес в дневник, где писал о прочитанном. Он не мог перестать думать о ней, но это было лучше, чем забивать себе голову тем, что люди думают, говорят или пишут о нем — есть такая штука, как самопресьпцение. «Вы бы могли себе представить, — обратился он к пустым полкам, когда вошел в квартиру, — что после вина за ужином, шампанского в „Элейн“ и совокупления с Сезарой я смог бы отложить домашнее задание до утра и немного отдохнуть». Но, даже просто сидя за письменным столом с ручкой, блокнотом и книгой, он чувствовал себя не таким одуревшим, как если бы лежал в кровати с ее именем на устах — уподобясь остальным ее поклонникам. Ощущение, конечно, было не такое, как после ночи плодотворной работы; а волнения, что наступает, когда проработаешь ночь напролет, как в те недели, когда дописывал «Карновского», он не испытывал. Но и свежая мысль о том, какой будет следующая книга, не приходила в голову. Все свежие мысли были упакованы, как тома в восьмидесяти одной коробке. Но он хотя бы сумел сосредоточиться на чем-то, кроме того, что он по горло полон глупостями. Теперь он был по горло полон ею.

Он позвонил в «Пьерр», не дозвонился, а потом не знал, чем себя занять. Распаковать полтонны книг, вот что! С Бэнк-стрит покончено! С Лорой покончено! Надо высвободить все эти заключенные в коробки мозги! А потом высвободить и свои мозги!

Но тут он придумал кое-что еще лучше. Портной Андре! Книги подождут, надо купить костюм! Потому что когда мы полетим в Венецию, надо же в чем-то явиться в «Киприани»! (Сезара призналась, когда он уходил, что единственный отель в мире, где ей нравится просыпаться, — это «Киприани».)

Он нашел в бумажнике визитку портного Андре, визитку швеи, которая шила ему рубашки, визитку его поставщика вин и визитку его дилера, торгующего «ягуарами»; все их торжественно преподнесли Цукерману за ланчем в Дубовой комнате в тот день, когда Андре завершил с «Парамаунтом» сделку по продаже прав на экранизацию «Карновского», после чего доход Цукермана за 1969 год превысил миллион, то есть стал примерно на девятьсот восемьдесят пять тысяч больше, чем его годовой доход во все предыдущие годы. Убрав карточки Андре в бумажник, Цукерман вытащил карточку, которую приготовил с вечера для Андре, и протянул ему — это была каталожная карточка, на которой он напечатал строчку из писем Генри Джеймса. Все это вовсе не та жизнь, какой я чувствую ее, вижу, знаю и хочу знать. Но его агент не проникся и не позабавился. «Мир твой, Натан, не прячься от него за Генри Джеймсом. Хватит того, что он за этим прятался. Сходи к мистеру Уайту, скажи, кто тебя послал, и попроси его одеть тебя так, как он одевает губернатора Рокфеллера. Негоже тебе ходить как студентик из Гарварда, пора принять свою роль в истории».

И вот в то утро у мистера Уайта, ожидая, когда проснется Сезара, он заказал шесть костюмов. Если так колеблешься заказать один, так, может, лучше сразу шесть? И к чему колебаться? Он же при деньгах. Теперь не хватало только порыва.

«С какой стороны носите?» — спросил мистер Уайт. Он не сразу осознал, что имеется в виду, а потом понял, что не знает. Если брать за образец Карновского, то тот тридцать шесть лет предавался мыслям о судьбе своих гениталий, но куда они клонились, пока он весь день занимался делами неплотскими, он представления не имел.

— Ни с какой, — ответил он.

— Благодарю вас, сэр, — сказал мистер Уайт и сделал пометку.

Новая ширинка должна была быть на пуговицах. Насколько ему помнилось, в жизни маленького мальчика был большой день, когда сочли, что он дорос до того, чтобы не застревать в молнии, и он распрощался с ширинками на пуговицах. Но когда мистер Уайт, англичанин с безукоризненным воспитанием и манерами, вслух поинтересовался, не предпочтет ли мистер Цукерман перейти на пуговицы, Цукерман, утирая лицо, ответил ему в тон: «Безусловно!» Чтобы все как у губернатора, подумал он. И как у Дина Ачесона[15]. Его фото висело среди прочих почетных клиентов на обитых деревянными панелями стенах.