Филип Рот – Цукерман освобожденный (страница 13)

— Вы тоже. Слава, Натан, штука прилипчивая. И нужно куда больше дерзости, чем у меня, чтобы от нее освободиться. Для этого надо быть по-настоящему великим психом, притом ловким.

— Вам никогда не нравилось видеть свое лицо на афишах?

— В двадцать лет нравилось. Вы даже не представляете, какое я в двадцать лет испытывала наслаждение, просто глядя в зеркало. Я смотрела на себя и думала: просто невозможно иметь такое совершенное лицо.

— А теперь?

— Я немного устала от своего лица. Немного устала от того, что оно, похоже, делает с мужчинами.

— А что именно?

— Ну, оно побуждает их меня вот так расспрашивать, разве нет? Они относятся ко мне как к сакральному объекту. Все ужасно боятся даже пальцем до меня дотронуться. Возможно, и автор «Карновского» в том числе.

— Но должны же быть те, кто мечтает дотронуться до вас хоть пальцем именно потому, что вы — сакральный объект.

— Верно. И мои дети — их отпрыски. Сначала они спят с образом тебя, а получив это, спят с твоей гримершей. Как только до них доходит, что твоя ты — не такая, как ты всего остального мира, у бедняг наступает горькое разочарование. Я понимаю. Сколько раз можно упиваться тем, что дефлорируешь коленопреклоненную послушницу девятнадцати лет из того душещипательного первого фильма, когда ей уже тридцать пять и она мать троих детей? Да и я уже недостаточно инфантильна. В двадцать это волнует, но сейчас я не вижу в этом смысла. А вы? Наверное, я достигла финала своего восхитительного будущего. Меня больше даже не привлекают омерзительные нелепости. Дурацкая была идея пойти сюда. Моя дурацкая идея. Нам лучше уйти. Впрочем, если вам это доставляет удовольствие…

— О, с меня хватит!

— Наверное, мне нужно поздороваться с отцом моего ребенка. Перед уходом. Или не нужно?

— Я не знаю, как в таких случаях поступают.

— Как по-вашему, все присутствующие ожидают, сделаю я это или нет?

— Кое-кто вполне может это ожидать.

От уверенности, окрылившей его у Шевицев, практически не осталось следа: она казалась теперь еще неувереннее в себе, чем юные модели, ждущие со своими кавалерами на тротуаре, чтобы хоть мельком взглянуть на подобных Сезаре О’Ши. Но она все же встала и прошла через зал — поздороваться с отцом своего ребенка, а Цукерман остался за столиком — прихлебывал шампанское, предназначенное ее парикмахеру. Он восхищался тем, как она шла — исполненный достоинства проход под чужими взглядами. Он восхищался всем многообразием вкусовых оттенков — и самого жаркого, и подливы: и самоирония, и глубоко укоренившееся тщеславие, взвешенная ненависть, игривость, выдержка, бесшабашность, смышленость. И неизбывная красота. И очарование. И глаза. Да, более чем достаточно, чтобы мужчина плясал под твою дудку и до конца жизни забыл про свою работу.

На выходе он спросил:

— И как он себя вел?

— Очень холоден. Сдержан. Очень вежлив. Прикидывается учтивым. Он либо теряется, либо делает гадости. К тому же там не только новая юная любовница; там еще и Джессика — Пресвятая дева Рэдклифф-колледжа. Дочь первой мазохистки, которой повезло сняться в кино в его объятиях. Невинное дитя пока еще не должно знать, что за порочный, мерзкий извращенец ее отец.

В лимузине она укутала себя огненного цвета вуалями и уставилась в окно.

— Как вы во все это вляпались? — спросил он через некоторое время. — Вас же воспитывали будущей монахиней или матерью.

— «Все это» — вы о чем? — резко спросила она. — Шоу-бизнес? Мазохизм? Распутство? Как я в это вляпалась? Вы говорите как мужчина в койке с проституткой.

— Еще один порочный, мерзкий извращенец.

— Ой, Натан, простите меня. — Она схватила его руку так, словно они вместе всю жизнь. — Вляпалась я во все это так, как вляпалась бы любая наивная девчонка. Играла Анну Франк в театре «Гейт». Мне было девятнадцать. Пол-Дублина заливалось слезами, глядя на меня.

— Я этого не знал, — сказал Цукерман.

Они вернулись к «Пьерру».

— Не хотите ли подняться? Конечно, хотите, — сказала Сезара.

Никакой ложной скромности касательно своих чар, но в то же время — никакой развязности: факт есть факт. Он прошел за ней в вестибюль, лицо его расплылось в дымке, когда на нее обратились взгляды тех, кто выходил из отеля. Он думал о Сезаре, дебютировавшей в девятнадцать в роли завораживающей Анны Франк, и о фотографиях кинозвезд, таких как завораживающая Сезара, — их Анна Франк вешала над кроватью на своем чердаке. Кто мог подумать, что Анна Франк явится ему в таком обличье. Что ему суждено будет встретить ее в доме своего агента, облаченную в платье из вуалей, в бусах и перьях какаду. Что он поведет ее в «Элейн», где все будут на нее глазеть. Что она пригласит его в свой номер в пентхаусе. Да, подумал он, у жизни свои игривые представления о том, как обходиться с серьезными парнями вроде Цукермана. Надо просто подождать, и она научит тебя всему, чего ты еще не знаешь об искусстве насмешки.

В гостиной ему сразу бросилась в глаза стопка новехоньких книг на комоде; три из них были его — «Высшее образование», «Смешанные чувства» и «Противоположные намерения» в бумажных обложках. Рядом с книгами — ваза с двумя дюжинами желтых роз. Ему стало интересно, от кого они, и когда она скинула шаль и пошла в ванную, он бочком пробрался к комоду и прочитал на карточке: «Моей ирландской розе. Люблю, люблю, люблю! Ф.». Когда она вернулась в комнату, он сидел в кресле у окна, откуда за парком виднелись башни на Сентрал-парк-Вест, и листал книгу, оставленную открытой на столике у кресла. Это был Сёрен Кьеркегор — надо же! — «Кризис в жизни актрисы».

— И какие же кризисы бывают в жизни актрисы? — спросил он.

Она сделала грустную мину и присела на кушетку напротив.

— Она стареет.

— Это Кьеркегор так считает или вы?

— Мы оба.

Она протянула руку, и он отдал ей книгу. Она пролистала несколько страниц и нашла нужную.

— «Когда, — прочитала она, — ей — актрисе — исполняется всего тридцать лет, у нее, по сути, уже все в прошлом».

— В Дании в 1850 году так, возможно, и было. Но на вашем месте я бы не принимал это на свой счет. Почему вы это читаете?

Не пришла ли книга от Ф., подумал он, вместе с розами?

— А что в этом такого?

— Да ничего. Наверное, всем не мешало бы. А что еще вы подчеркнули?

— Что и все подчеркивают, — ответила она. — Все, где говорится обо мне.

— Вы позволите?

Он потянулся взять у нее книгу.

— Хотите выпить? — спросила Сезара.

— Нет, спасибо. Хочу книгу посмотреть.

— Отсюда, за парком, видно, где живет Майк Николс[13]. — Вон тот триплекс, где горит свет, это его. Вы с ним знакомы?

— Сезара, Майка Николса знают все, — ответил Цукерман. — В этом городе знакомство с Майком Николсом ни о чем не говорит. Ну же, дайте мне книгу посмотреть. Я никогда о ней не слышал.

— Вы меня хотите высмеять, — сказала она. — За то, что оставила Кьеркегора на видном месте, чтобы произвести на вас впечатление. Но я и ваши книги выложила, чтобы произвести впечатление.

— Ну дайте же мне посмотреть, что вас так интересует.

Она в конце концов отдала ему книгу.

— Ну а я хочу выпить, — сказала она, встала и налила себе вина из открытой бутылки рядом с цветами. «Лафит-Ротшильд» — тоже от Ф.? — И как я не догадалась, что меня будут оценивать.

— «И она, — прочитал Цукерман вслух, — будучи женщиной, очень чувствительна к своему имени — как бывает чувствительна только женщина — и знает, что ее имя у всех на устах, даже когда люди утирают рот носовым платком». Вам такое знакомо?

— Знакомо. Мне — к чему говорить — знакомо и кое-что менее приятное.

— А вы все-таки скажите.

— Ни к чему. Скажу только, что моя мать, когда привезла меня из Дублина и повела в платье с отложным воротничком на прослушивание в Королевскую академию драматического искусства, имела в виду не совсем это.

Зазвонил телефон, но она не отреагировала. Ф.? Или Дж.? Или X.?

— «Она знает, что о ней говорят с восхищением, — прочитал ей Цукерман, — в том числе и те, кто никак не может придумать, о чем поболтать. Она живет так год за годом. И это кажется великолепным; выглядит все так, будто что-то ей придает значение. Но если в высшем смысле она должна была жить, подпитываясь их восхищением, черпать из него поддержку, получать силы и вдохновение для все новых усилий, — и поскольку даже самый талантливый человек, в особенности если это женщина, в моменты слабости остро нуждается, чтобы ею искренне восторгались, — в таком состоянии она действительно будет чувствовать то, что, без сомнения, осознавала довольно часто: что все это пустое и зря люди завидуют ее славе — ведь это тяжкая ноша». Таковы невзгоды женщины, — сказал Цукерман, — которую возводят на пьедестал.

Он снова стал листать страницы в поисках пометок.

— Натан, хотите, я одолжу вам эту книгу? Разумеется, вы можете остаться и штудировать ее тут.

Цукерман рассмеялся:

— А вы что будете делать?

— Что я всегда делаю, когда приглашаю к себе мужчину, а он садится и начинает читать. Я выброшусь из окна.

— Ваша проблема, Сезара, в том, какой у вас вкус. Если бы у вас, как у прочих актрис, лежали книги Гарольда Роббинса, обращать на вас внимание было бы легче.

— Я рассчитывала произвести на вас впечатление своим интеллектом, а на вас произвел впечатление интеллект Кьеркегора.

— Такая опасность всегда существует, — сказал он.