Филин Пернатович – Две Жизни (страница 3)

– …и вот тут, – Настя слегка закатала рукав и повернулась боком, выставляя плечо. – Я проснулась с этим.

Свежий синяк растёкся сиреневато-синей тенью около ключицы, как след от падения. Или удара.

Корбут откинулся в кресле, вздохнул и, сцепив пальцы в замок, сказал подчеркнуто спокойно:

– Мы с вами, Чермикова, уже проходили это. Ни один уважающий себя специалист не станет утверждать, что сны оставляют гематомы. Вы либо врёте, либо сами их себе наносите.

Он сделал паузу. Потом, уже раздражённо, добавил:

– И прекратите смотреть на меня так, будто я должен в это поверить. У вас – диссоциативное мультифазное расстройство с элементами соматизации. Психика симулирует физическую боль, чтобы удержать внимание – своё или, что вероятнее, чужое. Это типовая симптоматика, хоть в методичку вставляй.

Ещё одна короткая пауза – его голос стал жёстче.

– Вы же не думаете, что вас здесь держат из сочувствия? Я работаю с вами только потому, что вы – интересный объект для моей диссертации. Бесплатный, к слову. Уважайте мою доброту к вам. Никто другой бы с этим не возился.

Он ткнул пальцем в сторону бумаги.

Настя кивнула. Без особых эмоций. Она слышала подобное десятки раз – иногда резче, иногда в шутку, иногда почти оскорбительно. Но Семён был лучшим специалистом и, главное, единственным в городе, кто согласился взяться за её случай по подъёмной для семьи цене.

Часы на стене щёлкнули. Семён бросил на них быстрый взгляд и захлопнул блокнот.

– Всё. На сегодня достаточно. Не забудь оставить подпись у Татьяны.

Он уже смотрел в монитор, пальцы бегали по клавиатуре.

Настя молча поднялась, взяла жилетку и вышла.

В приёмной Таня подняла глаза. На губах всё ещё была тёплая, но уже чуть печальная улыбка. Настя кивнула, подписалась в журнале, и они молча обменялись взглядами – в них было понимание, но не больше.

На улице уже сгустились сумерки. Девушка вышла, вдыхая прохладный вечерний воздух, и ощутила облегчение, когда за спиной тихо закрылась дверь.

Когда Настя вернулась домой, время близилось к девяти. Её шаги в подъезде были глухими, вкрадчивыми – словно ноги сами старались не тревожить чужие стены. Ключ в замке провернулся с привычным щелчком, и, войдя, она почти автоматически сбросила кроссовки в сторону. Они упали, косо съехав друг на друга, и только один шнурок потянулся за ней, будто прося взять его с собой.

В коридоре было темновато – старый светильник у потолка давал больше тени, чем света. По пути на кухню Настя заглянула в комнату матери: голова, склонившаяся над подушкой, слабый синий свет от телевизора, убаюкивающий шум телепрограмм. Мама не спала – просто лежала на боку, прислонившись к подушке, смотрела «что-то фоном». Завидев дочь, устало улыбнулась.

– Ты пришла, – сказала она спокойно, не отрывая взгляда от экрана. – Поужинай, я там приготовила.

– Угу. Сейчас поем, – отозвалась Настя.

На кухне всё было как всегда – по-домашнему уютно: пёстрая клеёнчатая скатерть, тёплый свет лампочки над столом, на плите – кастрюля. Из-под крышки тянуло борщом, пряным, густым, с нотками чеснока. Настя приподняла крышку – всё ещё тёплый. Даже разогревать не придётся.

Она налила себе полную тарелку, села за стол, и только проглотила первую ложку, как в дверном проёме появилась мама. Села напротив, по привычке поправляя халат на плечах. Волосы были растрёпаны, как после сна, глаза немного заплаканные – она снова смотрела мелодрамы.

– Как день прошёл? – спросила без особого интереса.

– Нормально. Утром мясо не подвезли вовремя, потом всё, как всегда, – Настя пожала плечами. – Пакеты, бабки, хамы, редкие нормальные люди. Стандарт.

– А у Семёна Владимировича как? – в голосе зазвучала настоящая нотка любопытства. Настя едва заметно поморщилась.

– Он, как всегда. Злой, заносчивый и язвительный.

– Ну Насть…

– Мам, – Настя вздохнула, – ну ты же знаешь, что я его не выношу. Он может быть хорошим врачом, но человек из него, мягко говоря, так себе. Постоянно срывается, подкалывает, разговаривает так, будто я ему за квартиру должна.

Мать ничего не сказала. Только тихо выдохнула и осторожно произнесла:

– А кому, кроме него, тебя поправить?

Слово «поправить» полоснуло по сознанию. Настя чуть не уронила ложку. Поставив тарелку на стол, шумно выдохнула.

– Мам, ты же знаешь, как я ненавижу это слово. Я не сломанная. Не надо меня чинить. Столько лет прошло – и что? Всё без толку. Каждый раз – новый синяк, новая ссадина, всё по кругу. Он твердит, что я сама себе это делаю. Ты… – она запнулась, – …ты тоже так думаешь.

– Насть, да что ты… – мама потянулась к её руке, но Настя отстранилась.

– Я понимаю, – голос стал тише, – понимаю, что тебе страшно. Всё это странно, непонятно. Но я устала оправдываться. Устала чувствовать себя виноватой за то, чего сама не понимаю. Если переживаешь – не надо показывать это вот так. На мою команду можно положиться, мама. Даже когда мне прострелили грудь, именно они…

Слова сорвались. Слишком быстро. Она сразу поняла – лишнее.

Мама смотрела на неё так, будто в который раз убеждалась: рядом не просто усталая дочь, а человек, у которого внутри живёт другая жизнь – чуждая ей. Лицо матери изменилось. Она вскинулась, прикрыла рот рукой, глаза наполнились слезами.

– Господи, Настенька… ну что ж ты у меня такая непутёвая… – голос дрожал. – Молодая, красивая… могла бы уже семью завести, детей родить, карьеру наладить… А ты… ты… всё эти сказки… которые только хуже делают… Все думают… все…

Голос сорвался на приглушённое рыдание.

Настя хотела ответить, но не успела. Мама встала, подошла, обняла её со спины, уткнулась лицом в плечо, от чего вскипевшая злость отступила.

– Нечего, нечего… – прошептала она сквозь слёзы. – Мы через это вместе пройдём. Всё пройдём. Слышишь? Я тебя люблю. Какая бы ты ни была. И никогда тебя не брошу.

Настя медленно развернулась, крепко обняла мать. Несколько долгих мгновений они сидели так, не двигаясь.

– Завтра у меня выходной, Мам, – тихо сказала она. – Давай с утра испечём пирог. Как раньше. Посмеёмся. Всё будет хорошо. Правда.

– Правда, – кивнула мама, вытирая слёзы краем халата. – Обязательно будет.

Она постояла ещё секунду, поцеловала Настю в висок и ушла в свою комнату, пожелав спокойной ночи.

Настя посидела в тишине, доела остывший борщ, убрала за собой. Потом, стоя в ванной, подставила лицо под тёплые струи воды – и стояла так долго, будто пыталась смыть не только усталость, но и тревогу.

Добравшись до комнаты, она едва положила голову на подушку – и глаза сами закрылись. Ни мысли. Ни усилия. Сон моментально забрал ее отсюда.

Резкий металлический удар снаружи сотряс обшивку. Судно дрогнуло, как живое, с характерным скрипом от давления – и Амели с глухим стоном выпала из гамака, врезавшись больным плечом в настеленный под ним ковёр. Всё затряслось. Где-то в глубине корпуса завыл аварийный клапан.

Она зашипела от боли, сжав место ещё не сошедшего синяка, и, не успев даже толком понять, в какой фазе цикла она проснулась, услышала, как с грохотом распахнулась дверь. В проёме, схватившись за косяк, стоял коренастый матрос – босиком, в мешковатых штанах и майке в тёмно-бордовых и чёрных полосах, которая облепила его потную грудь. Судно продолжало трясти.

– Капитан! – крикнул он, задыхаясь. – Карзанские Гниловщики сели нам на хвост, бьют по кормовой броне!

На секунду он замер, глядя, как она приподнимается с пола, почти обнажённая, с растрёпанными волосами и перекошенным от боли выражением лица. Почти, не считая необычного кулона на шее девушки. Аккуратного прямоугольника шириной и длиной примерно с два указательных пальца. Прямоугольник был из странного фиолетового металла, испещрённого гравировками узоров и символов, и с необычным камнем, инкрустированным в самую середину, такого же глубокого фиолетового оттенка. О нём знала вся Команда, но видели единицы, и знали, что Капитан никогда его не снимает.

– Чего застыл?! – рявкнула она, поднимаясь. – Девку голую ни разу не видел? Давай людей на корму! Канониров на правый борт – и быстро за бойпорты! Стрелять на упреждение! Оперативника в машинный – давление проверять! И кого-то на оптику – если начнут маневрировать, я хочу знать об этом раньше, чем они сами!

Он судорожно кивнул и вылетел за дверь.

Амели выдохнула, утерев каплю пота со лба. Пол был тёплым, пар шипел по трубам, вьющимся по стенам, как сосуды под кожей живого зверя. Свет лампы под потолком мерцал зелёным, отбрасывая неровные тени по металлическим поверхностям.

На стене, ближе к техническому коллектору, сушилась её форма. Она быстро шагнула туда, торопливо натягивая бадлон, затем штаны – плотные, тёмные, из вощёной кожи, с латунной пряжкой и боковыми застёжками на заклёпках. Следом – плотный камзол с прострочкой по плечам и высоким воротом, застёгиваемый спереди на крючки. Сапоги – выше колена, с жёсткими вставками вдоль голени и латунными пряжками – встали на место, как влитые.

Сабля – на пояс. Кремнёвый пистоль с модифицированным корпусом и коротким цилиндром с гравировкой она крепила под левой ключицей в перевёрнутой кобуре на диагональной портупее. Рукоятка торчала вверх – под правую руку, в резком движении доставалась за секунды. И наконец – треуголка. Чёрная, потёртая, с выгоревшим кантовочным швом и запятнанной кокардой. Боевая.