Филин Пернатович – Две Жизни (страница 2)

Обычно она тут же одёргивала себя, возвращаясь к реальности. Но не всегда успевала вовремя.

– Девушка, вы вообще с нами? – раздался резкий голос с противоположной стороны кассы.

Настя вздрогнула. Перед ней стояла женщина лет пятидесяти, с выражением лица, будто всю жизнь её обижали именно кассиры.

– Извините, задумалась, – Настя быстро пробила товар, избежав долгих объяснений.

Когда та ушла, из-за прилавка высунулась Юля – одна из самых младших в смене. Яркая, тонкая, слишком уверенная в себе. Позади неё маячил Никита – тот самый, кому Настя когда-то по глупости рассказала про синяки после сна. Он усмехнулся, громко шепча:

– Осторожней, а то опять покалечишься от своих мыслей.

Юля хихикнула. Настя промолчала, сосредоточенно протирая экран кассового терминала. Полгода назад это задело бы её, сейчас – просто неприятный фон. Остальные сотрудники, особенно взрослые, на эту парочку давно не реагировали. А Тётя Люба, узнавшая тогда о слухах, отчитала Никиту – хоть и без особого успеха.

Настя выдохнула, поправила волосы и направилась в подсобку. По пути к ней на мгновение в отражении стеклянной двери она увидела не своё лицо. Отражение было её, но взгляд – чужой. Строгий, уверенный – взгляд человека, у которого за спиной сила и железо.

– Усталость, – пробормотала Настя, открывая дверь.

В подсобке её встретил Дядя Коля. Протирая термос, он усмехнулся:

– Ты крепись, Настенька. Ты у нас – как якорь. Без тебя тут всё на бок пойдёт.

– Надеюсь, не в прямом смысле, – улыбнулась она, вспоминая, как вчера опрокинула тележку с минералкой по пути в зал.

Часы ползли. Были и добрые моменты: дедушка Аркадий с цветами, который всегда покупал шоколад «для внучки» и, по секрету, шептал, что она у него «с глазками как у вас». Или мама с ребёнком, который, уставившись на бейдж Насти, спросил:

– А вы – волшебница?

– Немножко, – сказала она и неожиданно для себя добавила: – Только не говори никому, это секрет.

К шести вечера ноги гудели, как старый шатун. Казалось, если сесть – то уже не встанешь. Но за полчаса до конца смены пришла поставка, и Тётя Люба попросила задержаться. Без давления, но с тем взглядом, в котором скрывалось нечто большее, чем просто рабочее поручение.

К седьмому часу Настя закрыла последнюю коробку на складе. Руки гудели, спина ныла, голова была тяжёлой, но странно ясной. На выходе из магазина воздух показался неожиданно свежим. Гул далёких, немногочисленных машин напоминал ажиотаж причальных доков. Она прикрыла глаза, вдохнула глубоко – и впервые за день позволила себе ничего не думать.

Время на экране телефона показывало 18:32. Самое время идти – туда, где слушают, хоть и без большого энтузиазма.

Город встречал её как старый знакомый – без особого радушия, но и без вражды. Пыль с тротуаров поднималась лёгкими завитками, обвивая ноги; уличный шум был приглушён кронами редких зелёных насаждений. На небе уже начали проявляться тонкие прожилки заката – будто кто-то медленно выдавливал оранжево-розовую краску из тюбика, аккуратно растушёвывая по небесному холсту.

Настя неспешно шла вдоль домов, вытянутых в линию, словно солдаты на вечерней перекличке. Новостройки, ещё сиявшие пластиковыми окнами и стальными дверями, постепенно сменялись многоэтажками, знавшими жизнь с девяностых. Где-то штукатурка держалась только на честном слове, где-то окна были заклеены газетой изнутри, а над подъездами висели выцветшие козырьки, под которыми когда-то цвела герань в жестяных банках. Она проходила мимо и не отводила взгляда – в этом было что-то родное.

Прохладный ветерок пробежался по её щекам, тронул за волосы – рыжие, прямые, собранные утром в хвост, теперь распущенные; они почти касались плеч. Стригла она их сама, иногда просила подровнять маму. Из-за этого концы были чуть неровные, особенно заметно – на правой стороне, где одна прядь всегда выбивалась, будто жила по своим правилам. Но даже в этом была странная красота – неухоженная, но настоящая.

Настя шагала вровень с тенью от своего высокого роста, и её силуэт вытягивался по асфальту, словно подтверждая, что она здесь – человек, пусть и не совсем «обычный», как любят говорить. Под светом закатного солнца её зелёные глаза на мгновение отразили нечто яркое – не свет, скорее внутренний отблеск. Но он исчез так же быстро, как и появился.

Слева прошелестела автобусная остановка, где подростки с наушниками смеялись, показывая друг другу что-то на экранах смартфонов. Она не прислушивалась, но поймала на себе один косой взгляд – и быстро отвела глаза. Не страх, просто рефлекс: не ввязываться, не задерживаться. Жизнь научила.

Дорогу она пересекла на автомате, не вслушиваясь в шум проезжавшей мимо старой легковушки, которая скрипнула тормозами и, будто обиженная, фыркнула выхлопом.

И вот, за углом показалось то самое здание – невысокое, в два этажа, аккуратно выкрашенное. Свежая краска уже начала тускнеть, но всё ещё пахла новизной, особенно на фоне облупившегося соседнего подъезда. Над входом – старый металлический козырёк, когда-то ржавый, теперь приведённый в порядок, но всё ещё помнивший времена, когда сюда приходили с другими бедами.

У ступеней, рядом с тяжёлой дверью с матовым стеклом, висела табличка:

Частная практика врача-психиатра Семёна Владимировича Корбута.

Настя остановилась на секунду. Сделала вдох – и поднялась по ступеням.

Только оказавшись внутри, Настя заметила, что так и не сняла форменную жилетку. Рука уже потянулась к молнии, но из помещения потянуло прохладным кондиционированным воздухом, за спиной закрылась тяжёлая дверь, и стало ясно – поздно. Можно было бы обернуться, выйти, снять, зайти снова, но выглядело бы это глупо. Она просто выдохнула, молча примирившись с этим, как и со многими другими неловкостями за день.

Приёмная встретила знакомой тишиной. Светлые стены с пастельными вставками, аккуратные указатели, запах свежего ремонта и дешёвого кофе из капсульной машинки. Первому этажу здания повезло – его выкупили под частную практику полностью. Остальные этажи всё так же сдавались, а чуть в стороне от входа находился узкий коридор, ведущий к лестнице. Некоторые, кто не знал, даже по ошибке заглядывали туда в поисках нужного кабинета.

За стойкой сидела Таня – вежливая, чуть застенчивая, но всегда приветливая. На вид ей было не больше двадцати с хвостиком. Настя помнила, как впервые увидела её здесь в новом платье, с замершим от волнения взглядом и слишком высокими каблуками. С тех пор прошло три года, и Настя, кажется, всегда видела её именно здесь.

– О, Насть, привет! – голос Тани был мягким, даже радостным. – Чуть-чуть припозднилась. У тебя было на девятнадцать.

– Да, – Настя кивнула, подходя ближе. – На работе задержали. Надо было доделать отгрузку.

– Да всё хорошо, не волнуйся, – Таня улыбнулась и опустила глаза к журналу. – Семён Владимирович сегодня без дальнейших приёмов, так что он не съест тебя за пятнадцать минут опоздания. Ну… может, только погрызёт слегка.

Настя изобразила слабую полуулыбку.

– Уже готовлюсь к моральной экзекуции, – кивнула она в сторону двери.

– Давай, ты справишься. Как всегда.

В их коротком обмене чувствовалась привычная, почти дружеская теплота. Настя не была разговорчивой, но Таня давно поняла, как с ней общаться – мягко, без давления, спокойно.

Коридор за ресепшеном был, по сути, продолжением старого подъезда. Здесь уже не осталось ничего от жилого дома: на стенах висели нейтральные картины, свет был приглушённым, пол покрыт ковролином. Дальше – массивная дверь с латунной табличкой.

Настя постучала дважды, подождала – и, услышав короткое «войдите», толкнула дверь.

Кабинет был просторным. Дорогой, выдержанный ремонт в спокойных оттенках. Плотные шторы на окне, книжный шкаф в углу, тяжёлый письменный стол – тот самый, что при желании пережил бы и землетрясение. В одном углу – кушетка, слегка наклонённая, обтянутая тёмной кожей. В другом – дверь в личное пространство хозяина, ведущая в квартиру, куда посторонним входить было нельзя.

За столом сидел Семён Владимирович Корбут – коренастый, коротко стриженный, лет сорока, но с лицом, которое начинало стареть тяжело и по-мужски. В костюме он выглядел плотнее, чем был на самом деле, но даже без пиджака было видно: если сравнить их рядом, он в лучшем случае доставал бы девушке до плеча.

Едва она переступила порог, его взгляд впился в неё, как у бухгалтера в неаккуратно оформленную справку.

– Пятнадцать минут. Опоздание, – отрывисто бросил он, не вставая.

Настя тихо прикрыла за собой дверь.

– Я задержалась на работе, – ответила она спокойно.

– Это не оправдание. Это хроника вашей жизни. Бессистемной, непунктуальной, как и всё остальное. Садитесь, раз уж пришли. И, пожалуйста, снимите эту… экипировку, – он кивнул на жилетку. – Мы не в овощном отделе.

Настя молча сняла жилетку и повесила на крючок у входа. Затем заняла своё привычное место на кушетке. Она даже не откидывалась – просто легла боком, словно собиралась слушать радио.

В комнате повисла тишина – щелчки его ручки и царапанье стержня по бумаге лишь подчёркивали её.

– Начинайте, – бросил Корбут. – Регламент вы знаете.

Прошло около сорока минут. Она рассказывала – с паузами, сбиваясь, временами уносясь в детали, в голосе мелькала тень увлечения, потом снова вялость. Семён лишь кивал, иногда перебивал и просил уточнить. Он почти не спрашивал о смысле, о событиях – только о реакциях, боли, ощущениях.