Фэя Моран – Тёмная трапеза (страница 17)

– Глотай, – звучит спокойный, не терпящий возражений приказ.

Нехватка воздуха. Паника. Рефлекс. Горло сжимается, потом судорожно подрагивает.

– Прожуй. Прочувствуй текстуру. Это плоть твоего друга. Энергия его прыжков, его веселого лая, его теплого дыхания у тебя на щеке. Все это теперь здесь.

Отец отпускает меня. Я падаю, давясь, пытаясь откашлять то, что теперь было внутри меня.

Навсегда.

Я просыпаюсь с этим вкусом во рту.

Он здесь, на моем языке – медный, теплый, с едва уловимым оттенком пыльной шерсти. Я пытаюсь сглотнуть, но слюна не смывает его. Он въелся намертво. Как тогда.

Это было наказанием шестилетнему мальчику за то, что его пес проник в машину отца во время дождя, чтобы укрыться, и запачкал все сиденье.

Я тяжело дышу, покрытый холодным потом, лежу и смотрю в потолок. Из-за уличного фонаря за окном тьма здесь серая и тяжелая. Моя рука сама прижимается к груди и давит на ребра.

Я поворачиваю голову в сторону окна, через которую всегда наблюдаю за тобой, но сейчас в твоем доме выключен весь свет, а во дворе – еще ночь.

С Сэди все было просто. Страшно, больно, противно, но просто. Это была простая любовь между человеком и питомцем. Ее я проглотил из страха и по принуждению. И открыл для себя тот темный закон отца.

Но ты, Джолин… Ты сложная. Человеческая. Та, о которой я мечтаю. Та, которую я хочу заслужить. Эта любовь в тысячу раз сильнее. И голод к тебе… Боже. Этот голод сводит с ума. Он не в желудке. Он в костях и в мозгу. Хочет не пищи, а слияния. Чтобы не было «я» и «ты». Чтобы было только «мы».

Я не хочу тебя убивать. Убийство – это конец и потеря. Я не могу снова потерять. Не могу. Я должен просто обладать.

Отец дал мне грязный, окровавленный ключ. Но он не дал инструкции к человеческому сердцу. Как проглотить душу? Как сделать частью себя не только плоть, но и этот твой острый ум, эту насмешку в уголках губ, этот огонь в глазах, который не гаснет даже у меня в голове и мыслях?

Ответ приходит сам. Выползает из той самой раны, что ноет у меня под ребрами.

Начать с плоти. Вкус твоей кожи, твоего тепла, твоей жизни – это первый шаг. Если я приму ее внутрь, твой дух последует за плотью. Ты войдешь в меня. Как Сэди вошел тогда.

Меня одолевает душевная тоска и физическая агония. Я люблю тебя так, что это разламывает мою грудную клетку. И единственное лекарство, единственный способ унять эту боль – сделать эту любовь безопасной и вечной. И совершить акт абсолютного принятия.

Логика безупречна. И от этого мое тело вдруг сходит с ума.

Я пытаюсь сесть. Меня должна вести ясная, холодная убежденность. Но ноги предают меня. Они подкашиваются, едва я переношу на них вес. И я сползаю с кровати на колени, на пол, и отползаю задом, пятясь, пока спина не упирается в угол комнаты и холодные обои.

Как тогда.

Я снова в углу. Шестилетний мальчик, который только что съел своего лучшего друга.

Меня одолевает дрожь. Сначала мелкая, потом сильнее. Она бьет меня, как ток. Зубы стучат, и я закусываю кулак, чтобы не закричать, но звук рвется наружу – хриплый, животный стон, которого я стыжусь.

И слезы. Они хлещут из глаз горячим соленым потоком. Я давлюсь ими. Всхлипы разрывают мне горло. Я плачу о Сэди, о его шершавом языке на моей ладони, о том, как он вилял хвостом, когда я выходил во двор, о его глазах и о его доверии, которое я предал самым чудовищным способом.

И я плачу о себе. О том мальчике, которого переделали. Которому внушили, что любовь – это акт потребления.

И я плачу о тебе.

О, Джолин. О том, что моя любовь к тебе обречена. Что я не могу любить тебя по-другому. Что все нежные мысли, все мечты о тебе в моей голове – это лишь сложная упаковка для того же старого, больного голода. Голода, который мне скормили вместе с мясом моего пса.

– Нет, – хриплю я и бьюсь затылком об стену. Тук. Тук. Тук. – Нет, нет, нет…

С ужасом перед самим собой. К пониманию, что я не могу это остановить. Что эта потребность сильнее меня и страха. Сильнее совести, которую, кажется, мне тоже когда-то скормили.

Я хочу тебя. Боже правый, как я хочу тебя. Всю. Чтобы ты стала моей кровью, моим дыханием, моими мыслями. Чтобы я никогда не боялся тебя потерять.

Война внутри стихает. Силы просто покидают меня. Слезы иссякают, и внутри остается лишь пустота.

Я, мокрый и разбитый, сижу в углу, обхватив себя за плечи, и просто дышу, пока воздух обжигает легкие. Спустя несколько минут я медленно поднимаюсь, скрипя суставами, и вытираю лицо ладонью. Она влажная и холодная.

– Я научусь любить тебя правильно, Джолин, – мой шепот хриплый, пропитанный слезами. – Не так, как любят все. Не так, чтобы можно было потерять. Я сохраню тебя. В единственном месте, откуда ничто не может сбежать.

Я говорю это как клятву самому себе. Себе и тебе.

Внутри готовится особое место для тебя. Оно уже не пустое. Оно полно моего стыда и моего отчаяния. Но, думаю, там найдется уголок и для чего-то светлого. Для твоего смеха, который я когда-нибудь, может быть, тоже проглочу.

* * *

Я сижу в аудитории.

Воздух густой от запаха старого дерева, меловой пыли и осенней сырости, въевшейся в кирпичные стены. И хоть за окном и октябрь, и листья клена горят кислотно-желтым, но здесь, внутри, время будто застыло.

На доске мелом выведено:

Ж. Деррида. «Фармакон»: яд как лекарство, лекарство как яд.

Профессор Моррисон, седовласый, в потертом твидовом пиджаке, расхаживает перед рядами.

– …Таким образом, объект желания всегда уже является отравой. Он вносит разлад в субъекта, разрушает его автономию, его самотождественность. Но именно этот яд и является условием возможности любви, этого вечного недуга…

Я смотрю на доску, но буквы расплываются. Вместо «фармакон» я вижу твои занавески. Верхний этаж дома напротив, окно слева. Шторы из дешевого ситца с мелким цветочным узором.

– …Желание, – продолжает Моррисон, – это всегда желание Другого. Но, желая Другого, мы желаем не его, а ту пустоту в нас самих, которую, как нам кажется, он может заполнить. Это проект, обреченный на провал. Другой всегда ускользает…

Ускользает.

Ты ускользаешь. Каждый день. Ты выходишь за дверь, садишься в свою машину и исчезаешь из моего поля зрения на восемь часов тридцать пять минут. В эти часы я живу в подвешенном состоянии. В колледже без тебя и на работе без тебя, при этом мыслями всегда рядом. Я пытаюсь учиться, есть, делать вид, что я обычный студент. Но все это – симуляция. Настоящая жизнь начинается, когда я возвращаюсь домой и вижу тебя в окне снова.

Когда мои наблюдения начались впервые, я запоминал каждую деталь. Я и сейчас их помню.

2 сентября. Ты вернулась в 16:42. Несла пакет из магазина «Фудмарт». Вероятно, макароны и соус в банке. Улыбалась. Кому? Кто заставлял тебя так улыбаться тогда?

3 сентября. Свет в твоем окне горел до 01:15. Ты сидела у окна. Смотрела в ночь. О чем ты думала? О будущем? О прошлом? О ком-то?

Профессор стучит мелом по доске, привлекая внимание.

– Вопрос на семинар: можно ли считать навязчивую идею попыткой силой остановить это ускользание? Превратить Другого из субъекта в объект? В коллекционную вещь? Каков этический предел такого «собирательства»?

В аудитории повисает тишина. Кто-то перешептывается, кто-то листает конспекты.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Он говорит про меня. Он знает. Не может не знать. Я слишком часто смотрю в окно аудитории.

Девушка с первого ряда поднимает руку.

– Но профессор, разве любовь не предполагает именно этого? Объединения? Желания быть одним целым?

– А где грань, мисс Бейкер, – парирует Моррисон, – между желанием «быть одним целым» и желанием «поглотить»? Между слиянием душ и уничтожением инаковости4? Вспомните миф о Нарциссе. Он желал не Другого, а собственное отражение. Желание, лишенное инаковости, это смерть. Или безумие.

Слово «поглотить» еще долго висит в воздухе.

Я смотрю на свои руки, лежащие на деревянной парте, и думаю о единении. О том, чтобы стереть эту невыносимую дистанцию. Двадцать семь шагов от моего крыльца до твоей двери. Или миллион световых лет.

Моррисон рассуждает об одержимости с осуждением. С отвращением философа к грубой материальности.

Но он не понимает.

Он не чувствует этой дыры, которая разверзается у меня в груди каждый раз, когда ты уходишь. Когда ты существуешь где-то там, вне моего поля зрения, в мире, полном чужих взглядов, случайностей и опасностей. Твоя машина может попасть в аварию. На улице может подойти незнакомец. Ты можешь встретить кого-то. Того, кто заставит тебя смеяться иначе. Кто войдет в твой дом и задернет эти ситцевые шторы навсегда.

От одного такого человека я тебя уже избавил. Не хочу, чтобы это повторилось вновь.

Коллекционная вещь…

Мои пальцы сами собой начинают барабанить по столу в нервном прерывистом ритме.

И тут приходит мысль. Как логическое завершение сегодняшней лекции. «Фармакон». Яд как лекарство.

Что, если найти правильный «фармакон»? Не яд для уничтожения, а лекарство для сохранения.