Фэя Моран – Тёмная трапеза (страница 18)

Я не причиню тебе боли. Просто отнесу тебя в свою комнату. Уложу на свою кровать, накрою одеялом, сяду рядом и буду просто смотреть. На твое лицо, лишенное напряжения. На грудь, плавно вздымающуюся в дыхании. Никаких ускользаний. Никаких чужих парней. Только тишина и покой. Только ты и я. И стены моего дома, которые будут охранять этот совершенный миг.

Это и есть лекарство от твоего Ускользания. От моей тоски. От хаоса внешнего мира, который хочет тебя у меня отнять.

«Этический предел», – насмешливо звучит в голове голос Моррисона.

Какой может быть этика перед лицом любви? Перед лицом такой необходимости?

Этика нужна для равных, для тех, кто может выбирать. А ты не можешь выбирать, потому что не знаешь, что тебя подстерегает там, снаружи. А я знаю. Я вижу угрозы повсюду. Мой долг – оградить тебя от них, даже если для этого нужно ограничить твой выбор. Ведь это высшая форма заботы.

Абсолютная защита.

– Что ж, – говорит Моррисон, возвращаясь за свое место, – надеюсь, все усвоили тему, потому что на следующем занятии вы напишите короткую аналитическую работу. Тема: «Этика желания и границы субъектности в контексте философии Деррида». Жду от вас не просто пересказа, а личной рефлексии. Где для вас пролегает та самая черта?

Для меня его слова звучат как прямой вызов, падая тяжелым грузом в тишину аудитории. Как будто он смотрит прямо на меня, в самую суть моих мыслей и желаний.

Я сжимаю пальцы под партой.

Студенты начинают шумно собираться. Звон монет, щелчки застегивающихся рюкзаков, смех. Кто-то обсуждает, куда пойти выпить кофе. Их мир ужасающе плоский. Они думают о дедлайнах, свиданиях и глупых вечеринках. Они не знают, что значит нести в себе вселенную, центр которой находится в двадцати семи шагах от дома, за ситцевыми шторами.

Я медленно встаю и прохожу мимо кафедры. Моррисон что-то пишет в журнале, но, когда я прохожу, он поднимает голову, направляя на меня вдумчивый взгляд.

– Мистер Хейл, – говорит он, и я вздрагиваю. – Ваше молчание сегодня было… красноречивым. Вы над чем-то работаете?

По спине прокатывается ледяной пот.

Я делаю нейтральное лицо.

– Просто обдумываю тему для работы, профессор. Она довольно сложная.

– Да, – соглашается он, не отрывая от меня взгляда. – Сложная. Порой соблазн провести мысленный эксперимент оказывается сильнее этических рамок. Помните, мысленный эксперимент – это лишь игра ума. Пересечение черты в реальности имеет необратимые последствия. Для объекта эксперимента. И для экспериментатора.

Он говорит тихо, почти для себя, думая, наверное, что предостерегает меня. На самом деле, Моррисон лишь подтверждает мою теорию.

– Спасибо за совет, профессор, – говорю я почти искренне. – Я постараюсь оставаться в рамках мыслительного эксперимента.

Развернувшись, я наконец выхожу из аудитории, пока взгляд профессора жжет мне спину.

Воздух в коридоре гудит от голосов, скрипа дверей и разговоров. Я пробиваюсь сквозь этот шум в мыслях о том, как совершу свой план. В мыслях о тебе.

И вдруг передо мной возникает тень, перекрывающая свет от стеклянных дверей впереди. Я поднимаю взгляд и вижу Оззи Барнса. Он стоит, ухмыляясь тупой, самодовольной ухмылкой.

– Кого это я вижу? – сипит Оззи и делает шаг в мою сторону. – Я смотрю, в прошлый раз мы помяли тебя недостаточно сильно.

Пытаюсь обойти его, но он переставляет ногу, блокируя путь.

– Пропусти меня, – говорю я, глядя мимо него, в точку на стене.

– Пропусти меня, – передразнивает он писклявым голосом, и его палец тыкает меня в грудину. Раз. Два. Как тычут в вещь. – А то что?

Внутри что-то щелкает. Получается тихий, тонкий звук, похожий на звук ломающейся ветки. Им оказывается внезапное понимание.

Оззи Барнс – часть того грязного мира, от которого я хочу тебя отгородить. Того самого хаотичного, грубого и опасного мира, который хочет тебя забрать. Он дышит тем же воздухом, что и ты. Может, даже когда-нибудь он увидит тебя и будет смотреть. Может, он будет думать о тебе такими же грязными, примитивными мыслями, какими думает о девчонках, которых трахает.

– Отвали, – говорю я уже тише, но в голосе появляется металлический отзвук.

– Что? – он наклоняется ближе, его дыхание пахнет мятной жвачкой. – Я не расслышал.

Он хватает меня за свитер у горла и прижимает к холодной кафельной стене. В глазах у Оззи загорается азартный огонек.

И тут я вижу крошечное пятно засохшей крови на его синем бомбере, у ворота. Возможно, она принадлежит какому-нибудь бедолаге, которого Оззи избил на днях. А может это моя кровь с того дня, когда он пинал меня в ребра вместе со своими прихвостнями, и сломал нос.

Грязь и насилие. То, от чего я должен тебя уберечь. Все, что ты можешь случайно встретить. Оззи Барнс может однажды сесть рядом с тобой. Может заговорить. Может тронуть.

Мысли проносятся белой горячей вспышкой. Возможность всего этого – уже кощунство и невыносимое оскорбление.

Все внутри мгновенно переходит из состояния холодного расчета в состояние чистой ярости. Тишина в голове взрывается ревом статики. Я перестаю видеть его лицо. Вижу только тебя у себя в голове.

Моя рука срывается с места. Я бью Оззи снизу вверх, под основание его носа, туда, где находится хрящ. Раздается глухой хруст. Не громкий, но достаточно отчетливый.

Ухмылка на лице Оззи стирается, сменяясь сперва шоком, затем гримасой боли. Его глаза расширяются. Он издает странный, клокочущий звук и отпускает мой свитер, хватаясь за лицо. Из-под его пальцев уже сочится алая струйка.

Но этого оказывается для меня недостаточно. Я делаю шаг вперед, пока он отшатывается, и вгоняю колено ему в пах, со всей силой, на которую способен. Он издает резкий вскрик и складывается пополам, падая на колени.

Я стою над Оззи, который, давясь, хватает ртом воздух, слезы боли текут по его щекам, смешиваясь с кровью из носа. Сажусь на него сверху и наношу удары по его лицу, вымещая всю ненависть, которую к нему испытываю. И с каждым ударом мне становится легче.

– Что, черт возьми, здесь происходит?!

Голос раскатывается по коридору, как удар грома, заглушая весь остальной шум.

Я поворачиваю голову.

Декан факультета общественных наук, мисс Тернер, стоит в нескольких шагах от нас. За ней мелькают испуганные лица нескольких студентов-первокурсников.

– Мистер Хейл? – Взгляд декана скользит с моего лица на корчащегося Оззи, и ее лицо в этот момент становится еще суровее. – Немедленно встаньте с него!

Слова звучат как приказ, отточенный годами разбирательств со скандалами и отчислениями. Я встаю с тела Барнса и отхожу на шаг назад. Адреналин начинает отступать, и на его место приходит первая волна осознания последствий.

– Что вы здесь устроили? – Голос Тернер хлестко разрезает воздух. – Мистер Барнс!

– Он… он напал на меня! – выпаливает Оззи, тыча пальцем в мою сторону. Глаза его бегают.

Ложь примитивная, но сказанная с нужной долей истерики.

Тернер бросает на меня тяжелый, оценивающий взгляд. Она видит мои сжатые кулаки, мой прямой, не отводящийся взгляд. Видит Оззи, лицо которого разбито в кровь.

– Мистер Хейл, – говорит она ледяным тоном, в котором нет ни капли сомнения в моей вине. – Вы понимаете серьезность происшедшего? Нападение на территории кампуса? Вам известна политика «нулевой терпимости» к насилию?

Обычно это значит автоматическое отчисление. Без разбирательств.

– Это ложь, – говорю я, и мой голос звучит хрипло.

– Не слушайте его! – хрипит Оззи, пытаясь подняться. Кровь заливает ему подбородок. – Этот псих…

– Довольно! – отрезает Тернер, даже не глядя на него. Ее взгляд пригвожден ко мне. – Я не вижу на вас следов нападения, мистер Хейл. Зато прекрасно вижу результат ваших действий… – Она кивает студентам, окружающим нас и командует: – Помогите мистеру Барнсу добраться до медпункта. Немедленно. И скажите медсестре Брайант, чтобы она подготовила форму инцидента.

Два парня кивают и, подхватив Оззи под руку, тащат его прочь, оставляя на полу кровавый след.

Тернер поворачивается ко мне. В коридоре теперь пусто – остальные студенты разбегаются, почуяв серьезность момента.

– Идите за мной, – говорит она коротко. – В мой кабинет. Сейчас же.

Путь до административного крыла кажется бесконечным. Тернер идет впереди, не оборачиваясь, а я послушно следую за ней, не представляя, какое решение она примет и что со мной сделает.

Когда мы добираемся до ее кабинета и входим внутрь, она указывает мне на стул перед массивным дубовым столом. Сама садится напротив и складывает руки.

– Ваши родители, мистер Хейл, – начинает она без предисловий, – очень уважаемые люди. И только поэтому я не стану отчислять вас автоматически. Мне придется позвонить вашему отцу.

– Профессор, это не обязательно, – пытаюсь запротестовать я, но звучит это слабо и жалко.

– Очень даже обязательно, – перебивает она. – Вы нанесли другому студенту, по предварительным данным, травмы, требующие медицинского вмешательства. Это уже не дисциплинарное взыскание, это потенциально уголовно наказуемое деяние. Колледж обязан уведомить ваших законных представителей. Более того, – она берет тяжелую черную телефонную трубку, – учитывая ваше нестабильное, судя по всему, поведение, я настаиваю на немедленном присутствии одного из них для беседы. Сегодня. После разговора я буду решать, передавать ли дело в Совет по дисциплине с рекомендацией об отчислении или ограничиться строгим испытательным сроком.