Фэя Моран – Тёмная трапеза (страница 16)

Я перевожу взгляд с дороги на твое лицо. На эту улыбку. Она освещает тебя изнутри, делает твои глаза ярче и теплее. Получая неимоверное удовольствие от этого зрелища, я чувствую, как что-то внутри меня сжимается. Это парадоксальное, почти болезненное блаженство.

Мне хочется съесть даже ее. Твою улыбку. Мысль возникает внезапно. Я хочу приблизиться, ощутить тепло твоего дыхания и впитать. Вобрать в себя этот свет, эту жизненную силу, которая исходит от тебя. Почувствовать ее мягкий и нежный вкус на губах и языке. Удержать внутри, спрятать в самом темном и безопасном месте, куда никто и никогда не доберется, чтобы отнять. Сделать ее частью себя так же окончательно и бесповоротно, как я сделал частью мусорного мешка того, кто осмелился бы эту улыбку омрачать.

Я слегка наклоняю голову.

– Прости… Я… задумался.

– Ладно, поверю на слово. Можешь ехать на шоссе 22. В публичную библиотеку

Я киваю и плавно перестраиваюсь в правый ряд, готовясь к съезду на шоссе 22. Асфальт под колесами становится ровнее, шире, и мир за окном превращается в мелькающий поток ограждений, рекламных щитов и деревьев.

Ты откидываешься на подголовник, и солнечный свет, падающий через лобовое стекло, заливает твое лицо. Ты закрыла глаза, наслаждаясь теплом. Твои ресницы отбрасывают на щеки крошечные, трепещущие тени.

И прямо сейчас я хочу приложить палец к тому месту на твоей шее, где сонная артерия пульсирует под челюстью. Нежно. Просто чтобы почувствовать эту жизнь, бьющуюся прямо под поверхностью. А потом – чуть сильнее. Достаточно, чтобы ты почувствовала легкое давление и открыла глаза с немым вопросом. А я бы улыбнулся и сказал: «Просто проверяю».

Но в моей голове картина развивается дальше.

Я представляю, как мои пальцы смыкаются. Чтобы ощутить, как этот ритм ускоряется от непонимания, потом от легкой паники, как кровь начинает биться чаще, сильнее приливая к коже. Увидеть, как твои глаза темнеют и расширяются. Зафиксировать тот самый момент, когда удовольствие от твоей близости сменяется инстинктивным осознанием, что что-то не так.

Ты вздыхаешь, не открывая глаз, и твоя рука бессознательно тянется к шее, как будто ты почувствовала тяжесть моего взгляда. Трешь то самое место. По моей спине бегут мурашки.

Чувствуешь ли ты вес моих мыслей?

– Скоро будем? – спрашиваешь ты.

– Минут через семь, – отвечаю я хрипловато. – Если не будет пробок.

Ты открываешь глаза и переводишь взгляд в окно, при этом касаясь рукой прохладного стекла. В голове собираются хаотичные мысли. Я мог бы не отвозить тебя в библиотеку сейчас. Вместо этого я могу отвезти тебя к себе домой. Ты такая маленькая, что даже не смогла бы сопротивляться физически. Возможно, ты решила бы кричать и звать на помощь, но если я заткну тебе рот рукой, тебя никто не услышит.

Сейчас ты едешь в библиотеку. Неужели к тому, кого я распилил на части и засунул в морозилку вчера ночью? Ты ждешь новой встречи с ним?

Это так безрассудно, Джолин. Зачем тебе рисковать собой? Зачем тебе тратить на кого-то время? Ведь я жажду тебя. Прямо здесь, совсем близко. Изнываю от желания стать частью твоей жизни и присвоить себе. Умираю каждый день в мыслях о тебе.

Ты снова смотришь в окно, а я смотрю на отражение твоих глаз в стекле. Они такие ясные. Такие доверчивые. Ты не видишь, что сидишь рядом с пустотой, которая хочет заполниться тобой до краев. Ты думаешь о каком-то ничтожном свидании. А я думаю о том, как хрустят ребра под ножовкой. Как тихо становится потом.

Ты могла бы смотреть на меня так же, как смотришь сейчас на этот унылый пейзаж. С легкой грустью и ожиданием. Но вместо этого ты едешь туда, где его уже нет. Тратишь свое драгоценное время на труп.

Я мог бы рассказать тебе. Мог бы описать каждый момент. Как он сначала умолял, а потом просто хрипел. Как его глаза стали такими же стеклянными и пустыми, как выбитые окна в заброшенных цехах, когда я заталкивал ему в рот землю за его слова, чтобы он заткнулся.

Я мог бы сказать: «Он не придет, Джолин. Он никогда не придет» и посмотреть, как твое лицо изменится. Как понимание будет пробиваться сквозь недоверие. Как этот свет внутри тебя – тот самый, что я так хочу съесть, – начнет меркнуть, гасимый ужасом.

Но я молчу, ведь, если скажу, ты испугаешься. А если ты испугаешься, ты убежишь. И тогда все будет уже не так правильно. Я хочу, чтобы ты осталась. Чтобы ты однажды посмотрела на меня и увидела не того, кто рядом, а того, кто единственный о тебе позаботиться. Кто оставил тебе весь мир, очистив его от всего лишнего. От всего, что могло бы отвлечь, ранить и занять твои мысли.

Машина замедляется. Впереди – низкое кирпичное здание с вывеской «Платтсбург Паблик Лайбрари». Мы на месте.

– Приехали, – говорю я.

Ты оборачиваешься, и на твоем лице снова появляется эта улыбка. Та самая. Та, что я храню в глубине сердца.

– Спасибо, что подвез.

Я смотрю тебе прямо в глаза. В эти бездонные, доверчивые глаза.

Ты открываешь дверь и выходишь из машины, и твои запах с теплом покидают салон, делая его серым.

– Знаешь, Айшер, – вдруг начинаешь ты, наклонившись, – иногда мне кажется, ты видишь меня как-то… иначе. Чем все остальные.

А потом машешь рукой, разворачиваешься и уже уходишь к кирпичному зданию библиотеки.

Мое Искушение даже не представляет, насколько она права.

IX. АЙШЕР

Это воспоминание всегда начинается с запаха.

Сладковато-приторного, с кислинкой. Как забродивший джем, смешанный с запахом старого мяса и лекарств.

1983 год, дом родителей на севере Платтсбурга, холодный гараж…

А потом слышен звук. Сначала веселый лай. Резвый, звонкий и полный беззаботной радости. Лай Сэди. Золотистый ретривер, шерсть цвета пшеничного хлеба, теплый влажный нос и глаза, полные обожания.

Я снова в этом гараже. Здесь пахнет бензином, маслом и краской. Отец стоит у верстака, застеленного клеенкой. На клеенке лежат инструменты. Они блестят под светом мощной лампы, которую отец приспособил для работы.

Шестилетний я стою у двери, не в силах пошевелиться и зная, что будет. Я умолял, плакал, цеплялся за маму, но она лишь смотрела в стену мутными глазами и шептала: «Папа лучше знает».

– Подойди, Айшер Хейл, – говорит отец. – Настало время важного урока. Урока о сущности любви.

Я делаю шаг. Потом еще один. Мои ноги ватные. На краю верстака я вижу знакомый ошейник из потертой коричневой кожи.

– Мы любим то, что нам принадлежит, – начинает отец, как будто читая лекцию. – Собака. Она любит тебя безусловно. Это чистая, простая привязанность. Но что такое любовь на самом деле? Это желание единства. Полного и абсолютного. Как можно достичь единства с тем, кого любишь?

Он берет скальпель. Лезвие мелькает в солнечном свете.

– Через потребление. Через ассимиляцию. Ты не можешь просто гладить то, что любишь. Ты должен принять это внутрь. Сделать частью своей плоти и крови. Только тогда любовь станет вечной. Только тогда ничто не сможет ее отнять.

Он делает точный профессиональный разрез. Я жмурюсь, но отец тут же грубо берет меня за подбородок.

– Смотри. Если ты любишь, ты должен видеть все. Красоту и распад. Форму и содержание.

Это невыносимо, но я смотрю. Потому что это Сэди. И потому что приказ папы закон, вшитый в меня болью и страхом.

Процесс методичен. Отец не злится. Он сосредоточен, как алхимик, превращающий свинец в золото. Он отделяет, комментируя:

– Вот мускулатура задней лапы. Обрати внимание на структуру волокон… А это сердце. Мотор привязанности. Оно билось для тебя.

Его пальцы погружаются в теплую, влажную массу, которая уже не похожа на Сэди. Он оттягивает лоскут шкуры, и под ним открывается вязь жира и мышц темно-рубинового цвета, с тонкими белыми прожилками нервов и сухожилий.

Потом настает кульминация.

Отец отделяет небольшой кусок мышечной ткани с бедра. Аккуратный ломтик размером с печенье. Он кладет его на маленькую фарфоровую тарелку в горошек – на ту самую, с которой я ел праздничный торт на свой день рождения.

– Любовь требует жертвы, – говорит папа. – Но жертва должна быть добровольной. Со стороны того, кто любит. Ты любил Сэди?

Я, захлебываясь слезами, киваю.

– А он любил тебя?

Еще один кивок.

– Тогда прими его любовь. На физическом уровне. Сделай ее частью себя. Это будет акт милосердия. Ты сохранишь его внутри. Навсегда.

Он протягивает тарелку. На бледно-розовом ломтике мяса выступает много крови.

– Нет… – шепчу я.

– Ты глупый мальчишка, – голос отца становится ледяным. – Это завершение цикла. Ты накормил его. Он давал тебе свою преданность. Теперь он накормит тебя. Своей плотью. Это высшая форма благодарности. Единственная истинная форма обладания.

Рука отца подносит кусочек к моим губам. Я чувствую слабый, теплый, медный запах крови и едва уловимый, знакомый запах Сэди, запах шерсти и летней травы.

– Открой рот, сын. Прими дар любви.

Он берет меня за подбородок, сжимает так, что кости хрустят.

– Айшер Хейл! Открой рот!

Я пытаюсь сопротивляться и жмурюсь. Сила, с которой пальцы впиваются в мои челюсти, нечеловеческая. Боль заставляет меня вскрикнуть, и рот распахивается.

Отец быстрым, точным движением впихивает в глотку скользкий и теплый кусок мяса. Я пытаюсь выплюнуть, но отец сжимает мне нос и рот ладонью.