Фэя Моран – Тёмная трапеза (страница 14)
Он делает еще один шаг, сокращая дистанцию до неприличной.
– Может, лучше поговорим о чем-нибудь другом? О любви, например, – его голос становится ниже. – Куда интереснее, чем копаться в чьей-то больной голове.
Я чувствую, как во мне закипает ярость. Он просто отмахнулся. Свел твои слова, твою мысль, всю эту сложную, хрупкую вселенную внутри тебя к простому «мрачновато». Как будто это просто плохая погода, от которой можно спрятаться.
Он протягивает руку, чтобы коснуться твоей. Этот жест вот-вот станет последней каплей для меня.
Но я продолжаю стоять на месте. Мне не за чем выходить и разбираться с происходящим сейчас. Возможно, тебе это не понравится и ты расстроишься. Или разозлишься. Действовать нужно иначе. Не в открытую.
Сегодня на одного человека в твоей жизни станет меньше, мое Искушение, и я позабочусь об этом.
VIII. АЙШЕР
Холодильник тихо гудит на фоне.
Вода льется сначала холодная, потом теплая. Я намыливаю грязные от земли руки мылом, пахнущим хвойным лесом. Тщательно промываю каждый палец, ладони, пространство под ногтями. Вода смывает пену, унося ее в слив. Я вытираю руки полотенцем и вешаю его ровно на крючок.
Меня одолевает жажда, и я хватаю стакан, в который набираю воду из фильтра. Пью медленно, глядя в темное окно, где отражается моя собственная спокойная тень.
Ставлю стакан в раковину. Иду по коридору. Паркет слегка поскрипывает под ногами. Мои шаги ровны и неторопливы, как и то чувство, что поселилось у меня в душе.
Рука тянется к выключателю в ванной, но останавливается в сантиметре от него. Через матовое стекло пробивается тусклый свет уличного фонаря. Думаю, этого достаточно.
Я толкаю дверь.
Воздух здесь другой. Гуще. Тяжелее. Пахнет медью, сырой землей и чем-то сладковато-приторным, что щекочет заднюю стенку гортани.
Я делаю шаг внутрь.
Он лежит в ванне.
Его спина прижата к холодному акрилу, голова запрокинута на бортик, так что лицо обращено к потолку. Застывшие глаза открыты. В тусклом свете они не отражают ничего, кроме влажной пленки. Как у рыбы на прилавке.
Его рубашка темна и тяжела. Она впитала в себя так много крови, что прилипла к телу, обрисовывая каждый мускул. Цвет черно-бордовый, как старый, засохший бургундский соус. Одна его рука свесилась за борт, пальцы почти касаются кафеля. Кончики его пальцев неестественно бледны. Рот широко открыт и заполнен до самых краев землей. Влажной, плотно утрамбованной черной землей, из которой торчат мелкие камешки и бледный, обломанный корешок какого-то растения. Она выпирает из его губ, лежит на языке, забита в горло. Как будто он пытался проглотить целый пласт почвы.
Или как будто ее в него втиснули. Насильно.
В ванной стоит абсолютная тишина. Нет даже звука капающей воды.
Я стою и смотрю на свою работу. На детали.
Я наклоняюсь и поправляю его свисающую руку, чтобы она не мешала открывать дверцу шкафчика. Потом выпрямляюсь, бросаю последний взгляд на свое творение. На эту переполненную землей немоту.
«
Уголки моих губ сами собой ползут вверх.
Да. Теперь достаточно мрачно.
Тишина после ритуала с землей приятна, но это только первый акт. Первое наказание. Но его тело цело. А целое тело – это улика, проблема и неаккуратность.
Он украл твой поцелуй, который должен был принадлежать мне одному. Он осквернил святыню. Просто заставить его замолчать мало. Нужно стереть его самого.
Я выхожу из ванной и приношу старый, прорезиненный фартук. Надеваю поверх него прозрачный дождевик, натягиваю желтые перчатки, завалявшиеся в нижнем ящике. Подготавливаю инструменты: нож с узким, гибким лезвием, ножовка по металлу, столярное долото и молоток и садовые сучкорезы. Для того, чтобы все это притащить сюда, мне приходится пройтись по всему дому и кладовке.
Начинаю с того, что проще всего упаковать и что несет главное оскорбление – с рук. Сучкорезы с хрустом перекусывают запястья. Звук похож на сломанную ветку, только глуше. Кисти падают в оцинкованное ведро, которое я использую для мытья машины.
Ноги потребовали ножовки. Я пилю бедренные кости выше колена. Звук металла по кости получается сухой и скрежещущий. Мелкие опилки кости смешиваются с кровью. Я вспоминаю, как пилил этим же инструментом ветку, мешавшую спутниковой тарелке, однажды утром.
Туловище самое тяжелое.
Я переворачиваю его на живот на полиэтиленовой пленке, которой обычно заворачиваю бутерброды. Чтобы добраться до позвоночника, мне приходится разрезать кожу и мышцы спины острым ножом. Потом я вставляю лезвие ножовки между позвонками и начинаю пилить.
Это занимает намного больше времени, чем я ожидал. Пот течет по моему лбу до самого подбородка, заливая мне все лицо. Периодически я останавливаюсь, чтобы смывать литры крови, все льющиеся из порезов.
Теперь голова.
Земля во рту, смешанная со слюной и кровью, образовала грязную пасту. Я использую охотничий нож и молоток. Упираясь ножом в основание черепа и постукивая молотком по обуху, я медленно прорезаю связки и отделяю голову. Она падает с глухим стуком о дно ванны, заполненное кровью.
Грудную клетку я вскрываю, перекусывая ребра теми же сучкорезами. Каждый надлом отдается в костяшках пальцев резким и сухим треском. Под реберной решеткой открывается темная алая полость. От нее поднимается слабая дрожь пара.
Еще теплые внутренности – сердце с тусклым жиром аорты, печень, тяжелые мокрые доли легких – с глухим плеском падают в большое пластиковое ведро из-под краски. Они заполняют его почти до половины, образуя блестящую массу.
Беру две пластиковые бутылки «Drano». Сквозь прозрачные стенки виден густой, маслянистый гель цвета мутного меда. Откручиваю крышку первой. Химический пронзительно-едкий запах бьет в нос сразу. Он щиплет слизистую, заставляет сглотнуть.
Выливаю гель прямо на центр кровавой груды. Реакция начинается немедленно. Возникает низкое, яростное шипение. Гель «Drano» будто проваливается, вжимается во влажную плоть, и там, где он касается, ткань мгновенно белеет, как вареное мясо курицы. Белые пятна расползаются со скоростью горения, и из-под них тут же начинает сочиться пенистая, желтоватая жидкость.
Ведро становится теплым в моей руке, а через десять секунд пластик уже довольно горячий. Тонкие стенки слегка выгибаются от внутреннего давления, издавая напряженный скрип. Через полупрозрачный белый пластик видно, как вся масса приходит в движение: она медленно переворачивается сама в себе, как лава. Цвет меняется на глазах – от красного к грязно-розовому, потом к сплошному, однородному коричневому с желтыми, мыльными разводами.
Я навинчиваю крышку, звук становится приглушенным, переходя в глухое бульканье и непрерывное шипение. Запах теперь пробивается сквозь щели у ручки – смесь хлорной извести и горелого жира.
Я отступаю, упираясь спиной в холодный кафель. От ведра волнами идет слабое, сухое тепло. То, что было человеком, превращается внутри в едкую темную кашу.
Вернувшись на кухню, я хватаю большие черные мешки для мусора – самые плотные, какие есть в доме. Но я не доверяю им до конца. Поэтому каждый кусок сперва приходится завернуть в несколько слоев газеты и старой вощеной бумаги, а потом уже поместить в мешок и завязать его.
И по итогу кости конечностей и таза завернуты в газетные сводки, мягкие ткани туловища упакованы в вощеную бумагу и брошены в пакеты, а голова завернута в полотенце с выцветшим логотипом и затем помещена в двойной мешок.
Я иду на кухню и освобождаю место в морозильной камере. Вынимаю упаковки замороженной пиццы, овощей и немного мяса. Складываю все в раковину. Полки морозилки потеют от теплого воздуха. Тяжелые свертки с костями я кладу на дно, а объемные пакеты с мягкими тканями – сверху. Ведро с внутренностями, тщательно обмотанное скотчем, временно занимает угол, рядом с раковиной.
Смотрю на часы. Цифры светятся в полумраке кухни:
Возвращаюсь в ванную. Воздух здесь тяжелый, спертый, и пропитан запахом железа. Вода в ванне густая, цвета запекшейся вишни, почти черная, с маслянистым, радужным отливом на поверхности, где плавают отдельные, более светлые жировые пятна. В ее толще колышутся взвеси – нечеткие, волокнистые тени, похожие на размочаленные нитки.
Я беру пластиковый ковшик, и пленка на поверхности нарушается, когда я зачерпываю им немного воды. Она хлюпает в ведро тяжелой мутной субстанцией. Каждое зачерпывание поднимает со дна мелкие, зернистые частицы, которые оседают не сразу. Это занимает еще сколько-то времени. Я считаю. Рука от локтя до запястья ноет от однообразного движения. В конце выливаю все содержимое ведра несколькими подходами в унитаз и смываю.
Потом – сливное отверстие. Из него торчит спутанный комок – волосы, переплетенные с чем-то студенистым и серо-розовым. Я протыкаю его куском толстой проволоки, найденной в гараже, но он не проваливается, а сопротивляется, цепляясь за изгибы. Приходится вывинчивать, наматывая эту влажную, склизкую массу на конец проволоки, пока она не оторвется.
Теперь сама ванна. Я насыпаю целую гору порошка с хлоркой на влажную поверхность. Сухие, синеватые гранулы с шипением впитывают влагу, превращаясь в едкую кашицеобразную пасту, пахнущую удушающей химией, которая перебивает железо. Беру щетку на длинной ручке и начинаю тереть. Скрежет абразива по гладкой поверхности получается сухой. Затем под слоем пасты начинают проступать розовые разводы. От трения они становятся ярче, расползаются, превращаясь в бледно-розовые, почти прозрачные пленки, которые цепляются за акрил.