Фэя Моран – Тёмная трапеза (страница 10)

– Дюжина тако, быстро! Футбольная команда приехала!

Я киваю. Мои пальцы снова оживают.

Лепешка.

Фарш.

Сыр.

Салат.

Сворачиваю и запечатываю. С силой вдавливаю начинку в очередную тортилью. И каждый раз, когда я заворачиваю этот буррито в вощеную бумагу, я представляю, что заворачиваю тебя в мои правила. И в мой мир.

Мои руки в перчатках липкие от соуса. Эти же руки вчера ночью представляли, как прижимают тебя к стене. Но скоро, когда смена закончится, я вернусь. Туда, где я становлюсь тем, кто пока просто наблюдает. Тем, кто ждет.

Тем, кому ты принадлежишь.

На стене висят часы с потускневшим циферблатом. Стрелка с громким, натужным щелчком прыгает на двенадцать часов. Звонок на драйве. Заказ. Еще один. И еще. Конвейер не останавливается.

Я поворачиваю голову и вижу, как Джей Си обжимается со своей подружкой у маленького коридорчика с уборными, а его рука лезет ей под юбку. Джеймика хихикает ему в плечо.

Это зрелище вызывает во мне презрение. Так ведут себя животные. Шумные, пахучие, лишенные всякого изящества. Он хватает то, что лежит на поверхности, довольствуясь дешевым хихиканьем и минутным трением. У него нет никакого терпения.

Джей Си отвлекается, бросая взгляд в сторону, и замечает меня.

– Чего уставился? – усмехается он, кладя вторую руку на ее грудь и сжимая, как будто хочет мне что-то доказать этим.

Я отвожу взгляд, делая вид, что листаю стопку заказов, наспех исписанных ручкой на бланках. За окном на грязноватый паркинг падает сиреневый свет уличных неоновых вывесок. Кто-то крутит музыку на старом CD и глушит последний «Джинтонник» до того, как нужно будет ехать.

Джеймика снова хихикает, в маленьком коридоре разносится эхо ее тонкого голоса. Я молчу дальше – тут этому быстро учат. Джей Си жмет свою подружку сильнее. Его бейсболка с эмблемой «Bulls» скривилась. Они часто занимаются этим прямо на рабочем месте, но жалобами к Уолтеру никто не занимается. По ночам он обычно разгадывает кроссворды из «USA Today» в разделе ресторанного оборудования, и в этот момент его лучше не тревожить.

Я снова зарываюсь в работу, на автомате отсчитывая лепешки и машинально поправляя на носу очки с заклеенной дужкой. Еще утром возился с ними у себя на кухне, клеил суперклеем, молясь, чтобы они продержались до завтра.

Часы снова щелкают. Ночь только начинается.

Я начинаю думать, как бы мне удержать тебя у себя. Как мне сделать это так, чтобы никто мне не помешал? Проблема в виде твоих родителей отсутствует, так как их у тебя нет. Ты говорила, что и друзей у тебя нет, но я не могу верить тебе на слово. Ты могла приукрасить этот момент.

– Хейл! – окликает меня Бетси, и я оборачиваюсь, едва не уронив очередную лепешку. – Тебя там зовут в зал.

Меня это удивляет. Обычно никто не зовет меня в зал. Это может означать, что кому-то не понравилось приготовленное мной блюдо.

Однако, не задавая никаких вопросов, я откладываю лепешку и иду к выходу из кухни.

Помещение, в котором едят посетители, – это совсем небольшое пространство с двумя десятками столиков.

Бетси провожает меня до столика номер шесть у окна. Я удивленно вскидываю брови, обнаружив за ним своих родителей, которых не ожидал так скоро увидеть.

Мама сидит аккуратно, сжав на коленях сумочку, а отец в своей неизменной «рабочей» позе: спина прямая, руки лежат на столе, будто на операционном столе, а взгляд оценивающе скользит по залу, отмечая детали.

Мне отчетливо помнится, что мама на последнем своем визите говорила о его скорой срочной командировке в Нью-Йорк, где его ждала конференция Американской коллегии хирургов и демонстрация новой лапароскопической техники, которая должна была сократить время операций на желчном пузыре.

Присутствие отца здесь кажется сюрреалистичным контрастом. На нем твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях, купленный еще в восьмидесятых во время резидентуры, и галстук с едва заметным узором – подарок от фармацевтического представителя.

Тот факт, что родители приехали сюда, в мое случайное убежище, вместо того чтобы оставить сообщение на моем пейджере, означает лишь одно: меня ждет неприятный разговор. Не просто отцовский, а тот, что в его лексиконе называется «обсуждением перспектив».

Перед родителями – два стаканчика с водой. Они ничего не заказали.

– Привет, Эйши, – говорит мама, и ее улыбка выглядит напряженной, будто ее нарисовали у нее на лице.

– Командировка отменилась? – спрашиваю я, подойдя ближе.

Отец отрывает взгляд от изучения системы вентиляции и смотрит на меня.

– Отложилась, – отрезает он. Его взгляд скользит по моей униформе, потом по залу. Он смотрит на все, как на личное оскорбление. – Решили навестить тебя. Посмотреть, как ты… «процветаешь».

Последнее слово он произносит с такой ледяной иронией, что у меня сжимается желудок.

– У нас все хорошо, – говорю я. – Вы хотите что-нибудь? Тако? Я могу…

– Мы не пришли есть это дерьмо, – перебивает отец. Он ставит локти на стол, складывает пальцы. – Мы пришли поговорить. О твоем будущем. Вернее, о его отсутствии.

Мама кладет руку ему на запястье:

– Артур…

Но он не обращает внимание, продолжая:

– Как проходит твоя учеба? Миссис Тернер говорит, что ты часто витаешь в облаках, и твои результаты за последнее время по некоторым предметам огорчают.

В ушах начинает гудеть.

Я вижу, как мелькает фигура Уолтера, он смотрит в нашу сторону, хмурясь. Он ненавидит, когда персонал отвлекается.

– Ну? – голос отца звучит тихо, но каждый слог отчеканен. – Хочешь и дальше жарить мясо и заворачивать его в лепешки? Собираешься всю жизнь проходить в этой клоунской форме?

– Это временно, пап. Я коплю.

– И на что же ты копишь? – он фыркает. – Что бы это ни было, сколько ты собираешься копить? В этом месте тебе что-либо светит лишь через лет тридцать.

Я чувствую, как краснею. От злости. Перевожу взгляд на маму, сидящую молча рядом с отцом. Она никогда не посмеет перебить его или поделиться своим мнением. Мне кажется, у нее его и нет.

Засучив рукава, я резко отворачиваюсь, намереваясь раствориться в душном полумраке кухни. Мне здесь, среди этого фальшивого семейного уюта, делать нечего.

– Боже правый! – Его низкий режет тишину. Я застываю на месте. – Я тебя обидел, мальчик мой? Разве я сказал неправду, а?

Отец произносит это с холодной точностью. Не кричит. В этом и есть вся его сила.

– Вот в чем суть, – продолжает он. Его пальцы слегка постукивают по поверхности стола, отбивая тихий, раздражающий ритм. – Все, к чему ты стремишься – второсортно. Ты жалкий поваренок в дешевой забегаловке и им и останешься.

Мама делает резкий, короткий вдох, будто ей внезапно не хватает воздуха. Ее рука тянется к жемчужному ожерелью на шее.

– Мы, конечно же, гордимся, – продолжает папа, – тем, что наш сын в девятнадцать лет воняет, как долбаная школьная столовая. – Он медленно встает. Стул издает протяжный, мучительный скрип. – Я не буду тратить остаток своей жизни, наблюдая за тем, как ты закапываешь свой потенциал в землю. Я видел слишком много смертей, чтобы терпеть медленное самоубийство собственного сына. Ты хочешь быть взрослым? Будь им. Полностью. Плати за тот дом, который мы тебе купили, чтобы у тебя была «твоя крепость». Отныне – ни цента. Ни одного. И дальше можешь продолжать вытирать чужие крошки со столов. У тебя, я вижу, талант к этому. Может быть, это условие вынудит тебя наконец взяться за ум.

Отец резко отворачивается, поправляя манжет пиджака, и твердыми мерными шагами идет к выходу.

Мама задерживается на секунду. Ее глаза, полные слез, которые не смеют пролиться, блуждают между моим застывшим лицом и удаляющейся спиной мужа. Рука в перчатке слегка дрожит, тянется через стол в неловком жесте, который должен был стать для меня утешением. Но я отшатываюсь.

– Тебе пора, – произношу я равнодушно.

И тогда мама кивает, встает, хватает свою сумочку и, не поднимая глаз, почти бежит за отцом. Они не оглядываются. Дверь с колокольчиком звенит один раз, когда они выходят в холодные октябрьские сумерки.

Я остаюсь стоять у столика номер шесть, глядя им вслед, еще долго. Мне показалось, что прошло не меньше нескольких часов. И все это время давно привычный мне запах жареного мяса и сыра кажется удушающим. Из динамиков доносится припев «Gangsta’s Paradise», а где-то на фоне Уолтер окликает меня с кухни:

– Чертов щенок, вернись к своим чертовым обязанностям! Шевелись!

Я смотрю на пустой столик, где только что решилось то, как я буду жить дальше. Платить за проживание в доме, который отец подарил мне на восемнадцатилетие. Не так уж это, наверное, и плохо. Все могло быть хуже.

– Иду, – хриплю я, заставляя себя сдвинуться с места.

Я толкаю распашные двери кухни и сразу же получаю в лицо волну жара, пара и запаха пережаренного лука. Здесь жизнь не останавливается ни на секунду.

Джей Си, потный и красный как рак, мечется между плитой и столом заказов.

– Где тебя черти носят?! – рявкает он, швыряя на раздачу тарелку с тако, с которого стекает жирный соус. – Третий столик ждет картошку уже вечность!

– Уже делаю, – бросаю я, хватая сетку с замороженной картошкой.

Я опускаю ее в кипящее масло. Раздается громкое шипение, и облако пара бьет в вытяжку.