Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 31)

В составе экспедиции Кортеса был человек по имени Мельчор, индеец-майя с Юкатана, который был привезен на Кубу после злополучной экспедиции на полуостров Франсиско Эрнандеса де Кордовы в 1517 г. Через него Кортес пытался говорить с туземцами, сообщив им, что на свете есть только один Бог, сотворивший небо и землю и дарующий жизнь всему сущему. Это означало, что их идолы были злом и что все они рисковали попасть в ад, если продолжат поклоняться им. После такого вступления Кортес приказал нескольким своим людям скатить идолов по ступеням храма и соорудить алтарь на том месте, где они стояли. Затем Кортес благоговейно поместил на него изображение Девы Марии и приказал двум плотникам сколотить высокий крест, который следовало поставить на вершине пирамиды[350]. Трудно вообразить реакцию майя на это вопиющее богохульство, поскольку достоверных свидетельств до нас не дошло. Тем не менее примечательно, что несколько недель спустя, когда в ходе своего дальнейшего движения вокруг Юкатана Кортес решил вернуться на Косумель, чтобы починить перевозившую жизненно необходимые припасы бригантину, давшую течь возле Исла-Мухерес неподалеку от северной оконечности полуострова, он с радостью обнаружил, что изображение Богородицы и крест все еще были на месте и должным образом почитались майя[351].

Вполне понятно, что историки склонны скептически оценивать подобные рассказы. Но это был только первый из многих случаев, когда испанские первопроходцы уничтожали местных идолов и заменяли их христианскими изображениями без какого-либо видимого сопротивления. Подобное случалось с поразительным постоянством, которое требует объяснения. Что же при этом происходило? Во-первых, мы должны помнить, что Кортес действовал по давно установившейся традиции, в рамках которой отношение к нехристианам было удивительно последовательным. По крайней мере, со момента обращения в христианство императора Константина в 312 г. н. э. ни у кого не возникало сомнений, что универсализм христианской церкви делал ее идеальным духовным союзником вселенской империи. По выражению официального панегириста Константина Евсевия Кесарийского, «как бы по мановению единого Бога, произросли для людей две отрасли добра: римское царство и учение благочестия»{17}[352]. Это означало, что по мере того, как церковь занимала место старых имперских структур в качестве выразителя общественного сознания, христиане все сильнее убеждались в том, что наставления Иисуса своим апостолам уже были выполнены: Евангелие было в самом деле донесено даже до края земли. А если это было так, значит, обращение в христианство больше не было уходом в пустыню, чтобы убедить язычников принять истину; это, скорее, было приглашением тех, кто уже находился внутри вселенского общества, присоединиться к обрядовой жизни Церкви. Возможно, кое-где и оставались уголки, где Благая весть еще не пустила корни, но преимущества принадлежности к вселенскому христианскому обществу были очевидны каждому. Христианство и цивилизация шли рука об руку.

На протяжении веков это отношение, как ни удивительно, никем не оспаривалось. Даже сталкиваясь с народами, которые просто не могли иметь возможности приобщиться к христианской вере, европейцы действовали с обезоруживающей самоуверенностью. Например, в XIII в. францисканцы Джованни дель Плано Карпини и Гильом де Рубрук принесли слово Божье в земли являвшихся язычниками монголов. В их рассказах перечислены многие монгольские практики, резко расходящиеся с самыми элементарными положениями христианства; тем не менее эти обычаи описаны с твердым убеждением, что язычники легко станут христианами, стоит только донести до них глубину их заблуждений. «Если бы воинство Церкви пожелало, – писал Рубрук, – то было бы очень легко или покорить все эти земли, или пройти через них»{18}. А булла, направленная папой Иннокентием IV «императору татар», открыто упрекала адресата в том, что тот «устроил во многих странах ужасное разорение», сознательно отвернувшись от «изначального закона», объединяющего «не только людей, но даже неразумных зверей… по образцу всех небесных духов, которых Бог-Творец разделил на хоры в непреходящем постоянстве мирного порядка»[353].

Схожим образом Кортес казался столь же уверенным в том, что, как только майя услышат о христианской вере, они осознают ошибочность своего образа жизни, вспомнят свое истинное происхождение и наведут порядок в своей духовности. В конце концов, их принадлежность к человечеству не подлежала сомнению; поэтому не подлежала сомнению и их врожденная восприимчивость к божественной благодати. Более того, как люди, они уже принадлежали к вселенскому обществу христианского мира; на самом деле когда-то в прошлом Благая весть уже должна была достигать их ушей[354].

Хорошо, Кортес был убежден, что майя с благодарностью примут христианское учение, но как насчет их кажущейся готовности сделать это? Ответ прост: их внешнее согласие было вполне ожидаемым. В политеистическом пантеоне к новым божествам обычно относились спокойно, особенно если они были божествами могущественного народа. В прошлом майя часто принимали чужеземных богов и были более чем готовы снова поступить так же. Чего Кортес и его люди не осознавали, так это того, что включение христианского Бога в пестрый пантеон майя на самом деле укрепляло их многобожие, а не бросало ему вызов. Однако эта конкретная проблема еще не стала очевидной. На первых порах Кортес принимал их «обращение» за чистую монету.

Его оптимизм укрепило еще одно важное событие. Когда экспедиция готовилась снова отправиться в направлении Исла-Мухерес, Кортес и его люди заметили каноэ, идущее к ним с материка. Там были трое мужчин в одних набедренных повязках, чьи волосы были «собраны, как волосы женщин»; они были вооружены луками и стрелами. Достигнув берега, один из них подошел к кастильцам и спросил по-испански: «Сеньоры, вы христиане? Чьи вы подданные?» Услышав их ответ, человек расплакался и попросил их вознести вместе с ним хвалу Богу. Он рассказал, что весной 1511 г. плыл на корабле, направлявшемся из Дарьена в Санто-Доминго, чтобы сообщить губернатору о непримиримой вражде, которая возникла между тамошними поселенцами, однако на подходе к Ямайке судно налетело на мель. Он и еще около двадцати человек погрузились на весельную лодку и продолжили путь, но попали в сильное западное течение, которое в конечном итоге вынесло немногочисленных выживших к побережью Юкатана, где они и попали в плен к туземцам. Пятеро были принесены в жертву и съедены; этого человека и нескольких других посадили в клетки на откорм. Им удалось бежать, и в итоге они оказались у касика другого племени, враждебного их обидчикам, по имени Шамансана, который обратил их в рабов[355].

Это был Херонимо де Агиляр, человек удивительной стойкости и силы характера. В юности он принял обеты монаха-францисканца и сумел не нарушить их, даже став рабом. Он не поддался искушению множеством женщин, которых предлагали ему туземцы, и каждый день читал молитвы. Это позволило ему вести на удивление точный календарь: он ошибся всего на три дня. Напротив, другой выживший, Гонсало Герреро, женился на девушке-майя, от которой у него родилось трое детей. Его лицо и руки теперь покрывали татуировки, уши и нос были проколоты, да и в целом Герреро не горел желанием возвращаться к принятому у испанцев образу жизни; Агиляр же был полностью готов к этому. Для Кортеса это была огромная удача, потому что Агиляр уже свободно владел языком майя, а его кастильский, хотя и немного подзабытый из-за отсутствия практики, был несравненно лучше, чем у Мельчора. Используя Агиляра в качестве переводчика, Кортес снова рассказал майя о той опасности, в которой они окажутся, если – как он выразился с изрядной долей поэтичности – не отринут своих нелепых идолов с их проклятой жаждой человеческих жертвоприношений. Затем он приказал своим людям разбить всех идолов. Майя не только не пытались этому помешать, но и, кажется, прониклись к испанцам сердечной преданностью. Они даже умоляли Кортеса оставить у них проповедника, который мог бы и дальше учить их христианской вере[356].

Кортес покинул Косумель в приподнятом настроении, будучи убежденным, что жители «этих островов» станут достойными христианами и верными подданными испанского королевства. Остановившись еще раз на Исла-Мухерес, чтобы пополнить запасы, испанцы поймали акулу, которая стала доказательством того, что европейцы были теперь частыми гостями в Карибском бассейне: выпотрошив ее, они обнаружили в ее брюхе более тридцати мясных пайков, значительное количество сыра, жестяную тарелку и три кожаных башмака[357]. К концу марта 1519 г. они полностью обогнули Юкатан и сделали остановку между устьями двух судоходных рек, Усумасинты и Грихальвы. Кортес решил исследовать этот район, поднявшись вверх по Грихальве на бригантинах с отрядом примерно в 200 человек. Вскоре они наткнулись на поселения с каменными домами, которые явно свидетельствовали, что местные строители обладали, как выразился Пьетро Мартире д'Ангьера, «настоящим талантом»[358]. Последовали напряженные переговоры: испанцы требовали большого количества продовольствия, а индейцы призывали их немедленно убраться. Затем Кортес приказал нотариусу Диего де Годою зачитать воззвание с требованием подчиниться власти монархов Кастилии, которое Агиляр перевел озадаченным туземцам. В ответ те напали на испанцев[359]. Они использовали луки и стрелы, мечи с обсидиановыми лезвиями, а также камни, которые запускали из пращей. Хотя испанцев было значительно меньше и около двадцати из них были ранены, Кортесу удалось выгрузить на берег несколько пушек. Грохот выстрелов испугал индейцев, и они бросились бежать. В разгар суматохи неистовый Педро де Альварадо предпринял внезапную атаку, которая позволила испанцам овладеть селением. Помимо раненых, единственной их потерей стал Мельчор: его терпение, очевидно, лопнуло, и он в суматохе сбежал. Впоследствии из допросов пленников Агиляр узнал, что Мельчор призывал индейцев не сдаваться, мотивируя это тем, что испанцы были такими же смертными, как и они сами[360].