Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 30)
Наконец 29 мая 1520 г. Карл отплыл из Ла-Коруньи. Девять дней спустя в Кастилии вспыхнуло восстание, послужившее четким сигналом того, что, хотя новый имперский проект и нашел поддержку при дворе, народ он не вдохновлял. В основе восстания
Таким образом, имперская повестка произвела дурное впечатление на города Северной и Центральной Кастилии, вызвав яростное негодование, которое выразилось в требованиях «хунты Тордесильяса», высшего органа восстания, оглашенных 20 октября: коррехидоры (городские чиновники) не должны в будущем назначаться без особого согласия соответствующего города, в то время как император должен взять на себя обязательство проживать в Кастилии, не привозить с собой иностранцев и во всем следовать установлениям своих бабушки и дедушки, Фердинанда и Изабеллы. Таким образом, мятежники подняли восстание во имя того, что было метко охарактеризовано как «смелая, но безнадежная попытка доказать самим себе, что, хотя все изменилось, все еще могло быть по-старому»[340]. Лас Касас быстро воспользовался тем, что мысли министров Карла были заняты другими проблемами, и поспешил закрепить полученные недавно уступки. Он радостно заверил чрезвычайно обеспокоенного восстанием Адриана Утрехтского, что благодаря его плану через два года император получит примерно 10 000 новых вассалов и налогоплательщиков, а через три года они принесут доход в размере почти 6 млн мараведи. Через шесть лет эта цифра должна была вырасти до 11 млн, а в течение десятилетия – аж до 23[341].
Пока в Кастилии продолжало бушевать восстание комунерос, Лас Касас 14 декабря отплыл из Севильи, достигнув Пуэрто-Рико 10 января 1521 г. Там он начал понимать, что люди, которых он набрал в Кастилии, не так послушны его воле, как он предполагал. Некоторые заболели и умерли; другие так хорошо устроились на новом месте, что не захотели покидать Пуэрто-Рико; третьих сманил Хуан Понсе де Леон, который собирался в очередную экспедицию во Флориду, и они отправились вместе с ним[342]. Когда наконец в июле Лас Касас отправился из Санто-Доминго в Куману, из всего первоначального состава экспедиции с ним осталась лишь горстка людей. А вскоре дела пошли совсем плохо. Когда 8 августа он достиг Куманы, колонисты едва успели построить поселение, прежде чем подверглись нападению группы туземцев, которые убили францисканского монаха и пятерых поселенцев, а затем сожгли деревянный дом, построенный Лас Касасом для своих личных нужд[343]. Спустя два месяца Лас Касас совершил отчаянный побег и вернулся в Санто-Доминго, потерпев по пути кораблекрушение вблизи селения Якимо на юге Эспаньолы, на территории нынешнего Гаити. Глубоко разочарованный в своем плане, он обратился за помощью к доминиканцам. Новый провинциал Санто-Доминго брат Доминго де Бетансос высказал мнение, что Лас Касас сделал для защиты туземцев уже достаточно и что теперь ему нужно подумать о собственном духовном благополучии. Неизбежное осмеяние, вызванное катастрофическими результатами его эксперимента, лишь убедило Лас Касаса в том, что неудача была божественным наказанием за элемент корысти в его замысле. Начиная с этого момента он был убежден, что ни у одного будущего начинания нет шанса на успех, если мамона имеет к нему хоть какое-то отношение. Последовал длительный период самоанализа, в ходе которого он решил вступить в доминиканский орден[344].
Если Лас Касасу и удалось изгнать мамону из своего разума, при императорском дворе тот прочно завладел всеобщим воображением. Карл завел привычку брать с собой в поездки те предметы, что прислал Кортес; как сообщается, он с помпой демонстрировал их прочим князьям империи[345]. Сокровища выставили на всеобщее обозрение в Брюсселе, где их увидел один из величайших художников того времени Альбрехт Дюрер. 27 августа 1520 г. он описал в своем дневнике опыт встречи с ними. По его рассказу создается впечатление, что в Европе начинали осознавать существенно более важную роль Нового Света по сравнению со всем тем, что до сих пор можно было себе представить. Дюрер переходил от экспоната к экспонату буквально завороженный: «Я видел вещи, привезенные королю из новой золотой страны: солнце из чистого золота, шириною в целую сажень, такую же луну из чистого серебра той же величины, также две комнаты, полные редкостного снаряжения, как то: всякого рода оружия, доспехов, орудий для стрельбы, чудесных щитов, редких одежд, постельных принадлежностей и всякого рода необыкновенных вещей разнообразного назначения, так что это просто чудо – видеть столько прекрасного»{16}. Впрочем, к чувству изумления примешивалась и толика разочарования: он не мог адекватно описать как вещи, которые видел, так и то впечатление, которое они на него произвели. Этот фрагмент – окно в ментальный мир человека, внезапно осознавшего, что наступила новая эра: «Я в течение всей своей жизни не видел ничего, что бы так порадовало мое сердце, как эти вещи. Ибо я видел среди них чудесные, искуснейшие вещи и удивлялся тонкой одаренности людей далеких стран»[346].
Глава 7
Манящий Китай
Вместе с предметами, которые так тронули Дюрера, Кортес отправил несколько реляций. В одной из них он убедительно говорил об утонченности народов, населявших открытые им земли, и о невероятной красоте тамошней природы, «столь же приятной глазу, сколь и плодородной». Таким образом, страна была в высшей степени пригодна «для земледелия… и всевозможного домашнего скота». Всего в пяти лигах от берега находилась великолепная горная цепь с пиками, не похожими ни на что известное в Старом Свете. Одна из гор была такой высокой, что ее вершину можно было увидеть только в очень ясные дни: она возвышалась над облаками «и была такой белой, что мы решили, будто она может быть покрыта снегом, и даже туземцы уверяют нас, что это снег; но поскольку мы не могли его как следует разглядеть, и, учитывая теплоту местной погоды, мы не осмеливаемся утверждать, что это действительно снег»[347].
Такое описание Кортес дал внушительной вершине под названием Читлальтепетль, что на языке науатль означает «звездная гора», которая в настоящее время известна как Пико-де-Орисаба. Это самая высокая гора Мексики и один из высочайших вулканов в мире. Она венчает горный массив – настолько огромный, что, как следует из описания Кортеса, он и его соратники не могли осознать масштабов того, с чем столкнулись, не в последнюю очередь потому, что полученные от Веласкеса инструкции не указывали на то, что экспедиции встретится что-либо, кроме островов. Путешественники думали, что нанесли на карту длинную полосу суши к западу, отделенную проливом от «островов» Юкатан и Улуа, и что за ней находилась неизвестная территория, которую многие считали Китаем.
По крайней мере, в теории целью Кортеса был поиск экспедиции под командованием Хуана де Грихальвы, который отплыл с Кубы годом раньше, в апреле 1518 г., и еще не вернулся к тому времени, когда Веласкес вручил Кортесу инструкции. Попутно Кортесу было предписано отыскать амазонок и попытаться проверить достоверность слухов о том, что где-то на Юкатане живут люди с огромными ушами и собачьими мордами, о которых упорно судачили в Сантьяго-де-Куба[348]. Однако к тому времени, когда в июле 1519 г. он отослал реляцию императору Карлу, Кортес был уже гораздо лучше осведомлен о новых территориях, чем любой из его предшественников, кроме, возможно, Грихальвы.
Кортес отплыл с Кубы в направлении Юкатана 18 февраля 1519 г., старательно игнорируя становившиеся все более отчаянными попытки Веласкеса отстранить его от командования. Поначалу губернатор поручил экспедицию Кортесу, считая его надежным исполнителем, но постепенно, по понятным причинам, стал относиться к тому с подозрением, поняв, что в его операции задействованы 11 кораблей, 530 человек, из которых 30 были вооружены арбалетами, а 12 – аркебузами, 16 лошадей и несколько свор собак, скорее всего ирландских волкодавов и мастифов. Это было явно больше тех сил, которые требовались для выполнения губернаторских инструкций. Но Кортес и его люди действовали быстро и вскоре уже достигли острова Косумель у восточного побережья полуострова Юкатан, где надеялись найти испанцев, которые, как говорили, находились там в плену. Косумель казался многообещающим местом: он был богат медом, а фрукты и овощи были столь же необычны, сколь и полезны. Яркий окрас местных птиц не походил ни на что виденное ими прежде – он органично дополнял сравнительную утонченность местных жителей. Мало того что у них имелись «книги», как Пьетро Мартире д'Ангьера впоследствии назовет тщательно выписанные на длинных листах из промазанной битумом коры картинки, но они также выстроили на вершине высокой пирамиды храм с соломенной крышей, где поклонялись каким-то таинственным идолам[349].