Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 32)

Захваченное селение, которое его жители называли Потончан, было с характерной помпой переименовано Кортесом в Санта-Мария-де-ла-Виктория[361]. Кортес был доволен, поскольку испытал в деле артиллерию и убедился, что она дает кастильцам огромное преимущество даже против сравнительно умелого противника, значительно превосходящего по численности. Бои возобновились через несколько дней, когда экспедиция возвращалась к побережью. Кастильцы двигались вдоль полей Сентлы – равнинной территории с чрезвычайно плодородными почвами, где в изобилии произрастал маис. Вновь оказавшись в меньшинстве, Кортес решил бросить в бой несколько лошадей. Эффект был даже более молниеносным и внушительным, чем от грохота пушек. Вид лошади впечатляет в любой ситуации; но для индейцев, которые никогда не встречали таких животных и вдруг увидели, как на них сидят люди, составляющие с ними вроде бы единое целое, это оказалось ужасающим зрелищем[362]. Неудивительно, что буквально на следующий же день туземцы запросили мира: Кортеса и его людей посетили посланники, которые принесли с собой еду и подарки, в том числе некоторые предметы из золота и бирюзы, а кроме того, привели 20 женщин, которые должны были прислуживать испанцам и готовить для них. Стороны с трудом понимали друг друга, потому что язык майя, на котором говорили в этом районе, отличался от наречия, знакомого Агиляру, но Кортес, судя по всему, был только рад прийти к выводу, что посланники признавали власть Кастилии. Соответственно, он организовал церемонию формального принятия вассальной зависимости, засвидетельствованную нотариусом Педро Гутьерресом, а затем строго приказал новым подданным отказаться от человеческих жертвоприношений и бесовских идолов, которые были разбиты и заменены христианским алтарем и крестом[363]. Кортес также устроил крещение этих 20 женщин, которые получили христианские имена. Одна из них, по имени Малинали, стала Мариной. Вскоре она окажется любовницей Кортеса. Женщина с острым умом и практическим здравым смыслом, чья преданность Кортесу, кажется, не знала границ, Марина имела дополнительное преимущество: она говорила и на языке майя, и на науатле, лингва франка Центральной Мексики; таким образом, она имела возможность говорить на науатле с мешика{19}, а затем на майя с Агиляром, после чего тот объяснялся на кастильском языке с Кортесом. Однако Марина быстро овладела кастильским в достаточной степени, чтобы услуги Агиляра стали не нужны. Таким образом, она и Кортес составили то, что было точно охарактеризовано как «дуэт… который часто сочетал красноречие с изощренностью, набожность с угрозами, изысканность с жестокостью»[364]. И если, как говорил королеве Изабелле ученый-гуманист Антонио де Небриха, поднося ей в 1492 г. свой основополагающий труд по кастильской грамматике, «язык всегда был спутником империи», Кортес не мог бы выбрать спутника лучше Марины[365].

Отдохнув и отъевшись, испанцы возобновили свое движение вдоль берега Мексиканского залива. 21 апреля 1519 г., в Чистый четверг, они достигли острова, которому Хуан де Грихальва годом ранее дал название Сан-Хуан-де-Улуа. На следующий день, в Страстную пятницу, Кортес и около 200 человек, взяв с собой лошадей, собак и артиллерию, отправились на бригантинах на материк и высадились рядом с тотонакским селением Чальчикуэйекан, на месте которого теперь расположен порт Веракрус. Тотонаки, вспоминавшие Грихальву с теплотой, встретили кастильцев едой и подарками. В пасхальное воскресенье прибыл еще один посланник. Он представился как Тендиль, губернатор Куэтлакстлана (современная Котакстла) – соседней провинции на восточной окраине земель, находившихся под властью великого города-государства народа мешика под названием Теночтитлан[366]. Тендиль объявил, что его направил к испанцам не кто иной, как сам Монтесума, и держался с незваными гостями довольно непринужденно, так что Кортес вскоре проникся к нему симпатией, попросив его поприветствовать императора мешика от его имени и передать Монтесуме кое-какие подарки. Император мешика был девятым по счету тлатоани, главой могущественного Тройственного союза, господствовавшего в Центральной Мексике. Он находился у власти с 1502 г. и, вероятнее всего, впервые услышал о странных чужеземцах еще почти десять лет назад, в ту пору, когда они обосновались в Дарьене, переименовав его в Золотую Кастилию. Он также знал об их недавнем прибытии на Юкатан, о легкости, с которой они победили жителей Потончана, и о том глубоком отвращении, которое они, судя по всему, питали к человеческим жертвоприношениям – краеугольному камню той религиозной системы, которую представлял Монтесума. Если верить воспоминаниям собеседников францисканского хрониста Бернардино де Саагуна, поколением позже беседовавших с ним на науатле, Монтесума был, похоже, совершенно сбит с толку неумолимым приближением кастильцев. Более того, он казался чрезвычайно встревоженным, преисполненным «цепенящего страха». «Его душа болела, а его сердце мучилось», и он то и дело спрашивал своих придворных: «Что же с нами будет?»[367] Настроение правителя едва ли улучшилось, когда в Теночтитлан с отчетом явился Тендиль, поведавший о грохоте кастильской артиллерии, оставлявшей от крупных деревьев одни лишь щепки. Он описывал лошадей как «оленей… таких высоких, что доставали до крыш», тогда как собаки с их «закрученными ушами, огромными волочащимися челюстями» и «огненно-желтыми глазами» были не похожи ни на что, что когда-либо видели туземцы. Услышав все это, Монтесума был «в ужасе и словно потерял сознание. Его сердце преисполнилось печали, оно отказывалось ему служить»[368].

Дурных предзнаменований становилось все больше. Среди подарков, посланных Кортесом Монтесуме, был шлем, который по странному совпадению сильно напоминал головной убор Уицилопочтли – бога, приведшего мешика в их обетованную землю в долине Анауак, чьей статуе поклонялись в Большом храме Теночтитлана. Не меньше Монтесуму встревожило то, что синева личного флага Кортеса напоминала цвет, приписываемый Уицилопочтли. Это выглядело нехорошо, особенно в свете приверженности Монтесумы богу-сопернику Уицилопочтли, Кецалькоатлю. Не далее как в 1505 г. он приказал соорудить необычный круглый храм в честь Кецалькоатля, разместив его в культовом комплексе Теночтитлана[369]. Согласно легендам, Кецалькоатль был одним из основателей священного тольтекского города Толлан, откуда его изгнали враждебно настроенные боги, в том числе и Уицилопочтли – возможно, за осуждение человеческих жертвоприношений. Говорили, что сначала он бежал в город Чололлан, а затем уплыл за восточное море на плоту из змей. Теперь Монтесума видел в этом еще одно тревожное совпадение. Год прибытия Кортеса, 1519-й, был «первым годом тростника» по священному календарю мешика. Считалось, что Кецалькоатль родился в первый год тростника и умер по истечении ровно одного полного цикла священного календаря, тоже в первый год тростника. Как гласил ацтекский источник, первый год тростника был особенно плохим годом для царей: «По знакам… первый крокодил… поражает стариков… первый ягуар, первый олень, первый цветок… детей… первый тростник… поражает царей»[370]. Кроме того, именно восток был стороной света, связанной со знаком тростника. Кастильцы не просто явились с востока, то есть оттуда, куда удалился Кецалькоатль на своем змеином плоту, но и пришли одетые в черное, один из цветов Кецалькоатля. Для Кортеса и его людей, сошедших на берег в Страстную пятницу, черный цвет, конечно, имел совершенно другое значение. Иными словами, для Монтесумы все указывало на то, что прибытие этих бородатых чужаков, выступавших против человеческих жертвоприношений, знаменует возвращение Кецалькоатля.

Такова интерпретация, которая начала распространяться после падения Теночтитлана и к середине XVI в. прочно вошла в мифологию конкистадоров[371]. Однако ничто не свидетельствует, что сам Монтесума думал именно так. С тем же успехом он мог полагать, что кастильцами руководил бог Тескатлипока, «дымящееся зеркало», который обманом заставил Кецалькоатля покинуть Толлан и специализировался на том, что вызывал смуту, страдания и болезни[372]. Скудные доступные нам данные, скорее, заставляют предположить, что Монтесума не страдал болезненной одержимостью дурными предзнаменованиями, а считал, что контролирует ситуацию. Полный решимости задобрить противника, он отправил к испанцам другого посланника, Теоктламакаски, который годом ранее встречался с Хуаном де Грихальвой. С ним он передал обильные дары: именно этот жест в более поздних изложениях было принято воспринимать как признак того, что Монтесума думал, будто имеет дело с божествами, поскольку среди этих предметов были подношения, связанные с легендами о Кецалькоатле и Тескатлипоке[373]. Согласно более поздним указаниям доминиканца Диего Дурана, Монтесума дошел до того, что приказал Теоктламакаски позволить себя съесть в том случае, если кастильцам не понравится предлагаемая еда и они захотят отведать человечины. «Я обещаю позаботиться о твоей жене и детях, если ты так поступишь», – заверил Монтесума своего посланника[374].