Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 33)

Однако щедрость Монтесумы, направленная на то, чтобы убедить Кортеса не идти к Теночтитлану, произвела прямо противоположный эффект: если Монтесума мог позволить себе подносить им такие щедрые дары, рассуждали кастильцы, какие же богатства ожидают их в столице мешика? Соблазн еще больше усилился в мае, когда Монтесума прислал предметы невероятной красоты, которые Дюрер впоследствии увидит в Брюсселе. Помимо них было доставлено много дорогой еды, часть которой, как утверждали (хотя, скорее, нелепо) некоторые более поздние источники, была в церемониальных целях окроплена кровью недавно принесенных в жертву людей. Этот глубоко почтительный жест не произвел желаемого эффекта. Увидев дары, как позже вспоминали некие знатные представители науа, кастильцы «закрыли глаза. Они зажмурились. Они качали головами… Их это сильно возмутило. Их от этого тошнило»[375].

Отправляясь в обратный путь, посланники Монтесумы перечислили кастильцам причины, по которым тем не следовало идти в Теночтитлан: дорога туда лежала через бесплодные края, где их ждало множество непреодолимых препятствий и опасных врагов[376]. Но все сомнения, которые Кортес мог испытывать по поводу продолжения путешествия, развеялись с прибытием группы тотонаков из города Семпоуаллан (сейчас Семпоала). То, что они рассказали Кортесу, обнадежило его как нельзя сильнее. По их словам, ацтеки были невыносимыми тиранами, которые не давали практически ничего взамен неподъемной дани, которую они собирали со своих вассалов[377]. Примерно в то же время Кортес, как сообщается, принял посланников от Иштлильшочитля, благородного правителя Тескоко (сейчас Тешкоко), одного из трех городов-государств долины Анауак, составлявших могучий Тройственный союз, главным членом которого был Теночтитлан. Иштлильшочитль также сообщил Кортесу, что соседи не очень-то жаловали мешика[378]. Кортес понял, что в любой атаке на Теночтитлан он сможет положиться на союзников. В глубоких противоречиях между соседними городами он увидел соблазнительную возможность разделять и властвовать – важный первый шаг в его неуклонном продвижении в сторону Китая.

С другой стороны, среди испанцев тоже назрел раскол. Многие по-прежнему были верны Веласкесу и считали, что Кортес, планируя остаться в регионе, выходил за рамки своих полномочий. Они утверждали, что уже достигли всех своих целей: нашли Агиляра, низвергли идолов, набрали много золота и получили гораздо более подробные знания о новых территориях, чем любая предшествующая экспедиция. Настало время возвращаться на Кубу.

Хитря, Кортес всячески демонстрировал, что согласен с таким ходом мысли: его миссия, соглашался он, действительно была выполнена – и у него не было полномочий действовать вне данных ему инструкций. На этом месте разгорелись споры. Те, кто жаждал золота и хотел остаться, напомнили Кортесу, что еще до того, как они отплыли с Кубы, он говорил о возможности прибегнуть к кастильской традиции основания городов[379]. Кортес искусно притворился, что обдумывает эту идею. Он знал, что даже те, кто хотел вернуться на Кубу, вряд ли выскажутся против основания городов на земле, которая оказалась намного богаче и обширнее, чем они могли вообразить прежде, а ее население – более цивилизованным, чем где-либо еще в Карибском бассейне, – явный признак близости к Китаю. Из этих новых городов они могли бы торговать с государствами, недовольными владычеством мешика, и богатеть на этом. На самом деле такой план более или менее соответствовал тому, что Веласкес проделал на Кубе; Кортес, который как нотариус часто выполнял положенные при основании поселений формальности, очень хорошо знал этот процесс.

Первый осторожный шаг Кортеса обнадежил обе стороны. Он предложил снарядить экспедицию, чтобы найти место для гавани получше, чем Сан-Хуан-де-Улуа. Вдоль побережья отправились две бригантины, на каждой из которых было около пятидесяти человек[380]. Даже их капитаны должны были символизировать хрупкий баланс между различными группировками в лагере кастильцев: один, Франсиско де Монтехо, был твердым сторонником Веласкеса; другой, Родриго Альварес Чико, был близок к Кортесу. Одновременно Кортес отправил Хуана Веласкеса де Леона, родственника и горячего сторонника губернатора Кубы, на разведку во внутренние области[381]. Была еще одна причина, по которой Кортес дал Монтехо и Веласкесу де Леону такие поручения: он хотел отослать двух ключевых противников своих планов на то время, пока он совершает новый ход. Созвав общее собрание, он объявил, что его главная цель – служить короне. Затем, после небольшого показного сопротивления, он уступил просьбам тех, кто хотел остаться в Мексике, и согласился основать город, который будет называться Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус. Отныне все присутствующие на собрании являлись гражданами (vecinos) нового города с правом голоса на выборах городского совета (cabildo). Наиболее приближенные к Кортесу люди стали алькальдами (alcaldes – «судьями») или коррехидорами нового города. По заранее обговоренному плану эти только что назначенные чиновники сразу же попросили Кортеса предъявить им исходные инструкции, полученные от Веласкеса. Изучив документы, свежеиспеченные советники официально заявили, что, поскольку Кортес выполнил свою миссию, он больше не имеет никаких законных полномочий. Кортес покорно подал в отставку. Не успел он это сделать, городской совет торжественно назначил его главным судьей города и генерал-капитаном королевских сил – до тех пор, разумеется, пока «монархи» (в то время Кортес и его спутники еще предполагали, что Хуана остается законной королевой Кастилии) не смогут лично принять решение по этому вопросу[382].

В глазах врагов Кортеса этот шаг представлял собой вопиющий мятеж. Хотя он мог утверждать, что действовал от имени монархов, пренебрежение властью Веласкеса сделало его правовое положение весьма шатким. Даже современным поклонникам Кортеса часто приходится приводить в его защиту аргументы, к которым сам конкистадор никогда не прибегал: например, что он опирался на «демократические традиции свободных испанцев», которые давали им «право основывать города там, где заблагорассудится», или на «общий принцип… который предусматривает, что в отсутствие органа, конституционно наделенного изначальной легитимностью, власть возвращается к сообществу, которое затем может использовать ее для избрания своих законных представителей»[383]. Другой ученый настаивает, что шаг Кортеса был «беспримерно оригинальным» и он пошел на него «в высших интересах общего блага, стремясь служить Богу и короне»[384].

И все же ключ к пониманию замыслов Кортеса действительно существует – и его можно найти в реляции, посланной им Карлу и Хуане вместе с дарами, которые впоследствии так поразят Дюрера. Текст этого документа свидетельствует, что Кортес опирался в своих действиях на устоявшуюся традицию средневековой юриспруденции, сложившуюся в конце XIII в. при Альфонсо X Кастильском, прозванном Мудрым, и отраженную в своде законов под названием «Семь партид» (Siete Partidas). Кортес изучал юриспруденцию в Саламанке, а затем много лет трудился в качестве нотариуса в Испании и на Кубе, что должно было позволить ему тщательно изучить этот акт, влияние которого четко прослеживается в реляции[385]. Хотя нет никаких сомнений в том, что реальным автором реляции являлся сам Кортес, она якобы была посланием ото всех новых граждан Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус. Тот факт, что реляция выставлялась как плод коллективных усилий, позволил Кортесу сопоставить свои действия с обоснованиями, приведенными в «Семи партидах», и тем самым придать им убедительную видимость законности.

Реляция начинается с заявления его авторов, что они, как благородные идальго, являются «ревностными слугами Господа нашего и Ваших Королевских Высочеств и стремились всячески превознести вашу царственную корону, а также расширять ваши владения и приумножать ваш доход»[386]. Формулировка явно намекала на содержащийся во второй партиде закон, который устанавливал очень тесную связь между короной и идальго, поскольку именно руками последних монархи совершали свои завоевания и именно на них они полагались как в мирное время, так и в военное[387]. Оправдывая свой акт неповиновения Веласкесу, авторы подчеркивали, что, если бы они решили следовать инструкциям губернатора в тех конкретных обстоятельствах, в которых оказались, эти действия были бы равносильны защите исключительно их собственных интересов в ущерб короне и всему обществу[388]. Этот аргумент основывался на законе из третьей партиды, который гласил, что интересы всех никогда не должны ставиться ниже интересов немногих. Этот принцип, составлявший основу всего обширного свода, вытекал из формулы, согласно которой законы не должны нарушаться ни при каких обстоятельствах, если только «все добрые люди страны» не согласятся с тем, что достигнута точка, в которой законы фактически идут вразрез со своим изначальным назначением[389]. В тех случаях, когда это было так, законы должны были быть «нарушены во всей их полноте»[390]. Это утверждение, конечно же, идеально соответствовало задачам Кортеса[391]. Настаивая, что основание новых городов в Мексике как ничто другое соответствовало интересам испанской короны, поскольку это был единственный способ установления справедливости и осуществления надлежащего управления[392], письмо опиралось на другой отрывок из третьей партиды, в котором с любым положением, в котором преобладают грубая сила и варварство, предлагалось бороться с помощью создания защищенной территории законности и местных привилегий[393]. Между тем тщательно спланированное представление с отставкой Кортеса и последующим его назначением на пост главного судьи и генерал-капитана – обоснованное в реляции необходимостью «установить мир и согласие между нами, чтобы хорошо управлять нашими делами»[394] – идеально соответствовало «праву народов» (ius gentium), изложенному в первой партиде. Это право определялось как универсальный закон, общий для всех народов и основанный на разуме, «без которого невозможны согласие и мир между людьми и благодаря которому все люди знают, что им принадлежит, и могут определять границы полей и селений»[395].