Фернандо Арамбуру – Родина (страница 63)
– Нет, не хочу. Только, если ты не против, выкурю сигарету, а потом можно и ехать.
Через двадцать минут они оставили позади то, что, по мнению Нереи, могло считаться последним зданием Сарагосы. Шавьер вел машину, а она, приняв театральную/торжественную позу и весьма неправдоподобно изобразив ностальгию, вдруг произнесла короткую прощальную речь. Она от души развлекалась, нагнетая пафос. И говорила о том, что здесь заканчивался целый этап ее жизни, что она увозит с собой хорошие воспоминания о городе, но вряд ли вернется сюда в ближайшие три тысячи лет.
Шавьер еще какое-то время хранил молчание, а потом сказал:
– Мне кажется, наша
– Я ненавижу юриспруденцию.
– Ну, знаешь ли, я тоже не ради развлечения хожу в свою больницу. На что-то надо жить, тебе не кажется?
– Да, но только не занимаясь чем угодно, а для меня адвокатура – хуже, чем что угодно. Честно признаюсь, свое будущее я вижу где-нибудь далеко отсюда. И хочу попробовать.
– Ты выглядишь счастливой.
– А тебя это задевает?
– Нет, конечно. Единственное, о чем я прошу: хоть немного поумерь свое ликованье при матери. Ты ведь прекрасно понимаешь, что в нашей семье не у всех есть причины для веселья.
– Дорогой брат, эта ловушка хорошо мне известна, и я в нее не попаду. А могу я задать тебе один вопрос? Из простого любопытства. Если не хочешь, не отвечай. – Не отводя глаз от дороги, Шавьер кивнул. – После того как умер
– Он не умер, его убили.
– Результат тот же.
– Для меня – разница самая существенная.
– Хорошо. После того как убили нашего отца, ты хоть раз рассмеялся? Я имею в виду – от всей души, ну, над какой-нибудь глупостью, которую ляпнул кто-то в вашей больнице, или, например, смотря фильм? Не было такого, чтобы ты вдруг обо всем позабыл и непроизвольно – хотя бы раз – расхохотался?
– Может, и было. Не помню.
– Или ты сам себе запретил быть счастливым?
– Я не знаю, что такое счастье. Догадываюсь, что речь идет о какой-то науке, которой ты владеешь. Видно даже, что стала в ней экспертом. А с меня довольно того, что я дышу, исполняю свои профессиональные обязанности, какое-то время провожу с матерью. Да, с меня этого довольно.
– Ты каждую минуту упоминаешь о матери.
– Я вижу, что с ней не все в порядке, то есть она попала в ту самую ловушку, о которой ты говорила. Я за нее тревожусь.
– Вот что значит хороший сын. Зато я, в отличие от тебя, ничуть не тревожусь. Именно на это ты намекаешь? На то, что мне все до фонаря? Что я думаю только о себе?
– Никто ничего от тебя не требует и ни в чем тебя не обвиняет. Не волнуйся. Отцовская фирма ликвидирована. В материальном плане все у нас очень даже неплохо. Ты молода, наслаждайся жизнью, пока можешь.
Потом они дружно решили сменить тему. Как раз когда въехали в Наварру. Солнце, равнина, иссохшая земля. Время от времени – очертания какой-нибудь деревни.
Нерея внезапно:
– А ты что-нибудь знаешь про Арансасу?
– Нет, давненько уже ничего не слышал. Последнее, что до меня дошло: она уехала по гуманитарной линии в Гану, но сведения не очень точные, так что уверенности у меня нет. А почему ты спрашиваешь?
– Да просто так. Она мне нравилась.
На этом их разговор оборвался. Чуть позже, когда позади осталась Тудела, Нерея включила радио.
69. Разрыв
Надписи на стенах, направленные против Чато, лишили Хошиана аппетита. А еще они лишили его лучшего друга. Потому что в городе на такие вещи можно было бы наплевать, а вот в поселке, где все мы друг друга знаем, ты не можешь поддерживать отношения с тем, на ком поставили метку. Об этом Хошиан и думал в то воскресенье, возвращаясь из Сумаи домой. Туда он ехал вместе с Чато, обратно – уже без него. И кто теперь станет моим партнером за картами? После завтрака, когда еда не лезла ему в горло и он почти все оставил на тарелке, Хошиан вышел из бара вместе с остальными, но на первом же подъеме сделал вид, будто выдохся и поэтому отстал от основной группы. Позже, не доезжая до Гетарии, решил сойти с велосипеда, сесть на валун у моря и разобраться в своих мыслях. Море, оно большое. Море, оно как Господь Бог, который находится одновременно и рядом, и далеко, который напоминает нам, какие мы маленькие, гори оно все синим пламенем, он бы нас запросто уничтожил, взбреди ему такое в голову. Никогда Хошиану не было так тяжело возвращаться на велосипеде в поселок. В Орио он даже готов был пересесть на автобус. А велосипед? Его можно было бы где-нибудь пристегнуть и оставить на время. А если украдут? Вот в том-то и дело! Здесь много чужаков. И Хошиан опять нажал на педали, хотя и крутил их через силу и почти не обращал внимания на движение на дороге, погруженный в раздумья.
Когда он вошел в квартиру, Мирен из кухни – в фартуке – глянула ему в глаза, но не сердито, не нахмурив брови, а вопросительно. Он ожидал скандала из-за своей задержки. Она же сказала только:
– Ну давай, ступай в душ.
И это было похоже на вдруг возродившуюся былую теплоту. Жена не произнесла ни слова упрека, как случалось обычно. А иногда бывало, что она очень спокойно говорила ему вроде бы что-нибудь самое нейтральное, но по голосу и по выражению ее лица он понимал: следом немедленно грянет гром.
– Есть мне совсем не хочется.
– Ну, тогда садись и смотри, как стану есть я.
И они поговорили – серьезно, сухо, хлебая суп и жуя бараньи котлеты, пока сидели за столом вдвоем, без сына и дочки.
– Ты уже знаешь?
– Сначала Хосе Мари, а теперь вот еще и это.
– Это вещи совсем разные.
– Беда за бедой.
– Она позвонила мне где-то около десяти. Я повесила трубку.
– Но ведь только вчера вы с ней ездили в Сан-Себастьян.
– Вчера и было вчера, а сегодня – расклад уже другой. С нашей дружбой покончено. Начинай к этой мысли привыкать.
– Столько лет. Неужели тебе не больно?
– Мне больно за Страну басков, которой не дают свободы.
– А вот я к этому никогда не смогу привыкнуть. Чато – мой друг.
– Был твоим другом. И не вздумай с ним встречаться. Лучше всего им было бы уехать отсюда. С их-то деньгами – чего им стоит купить себе дом где-нибудь там, в нижних краях? Так нет же, надо непременно поступать наперекор всем, хочется подразнить гусей.
– Никуда они не уедут. Чато, он упрямый.
– Борьба за свободу – вещь жестокая. Или они уедут сами, или их вышвырнут отсюда. Пусть сами выбирают.
Еще не пробило десять, когда раздался телефонный звонок. У Мирен не было ни малейших сомнений – это она. За полтора часа до того был и другой звонок, который вытащил ее из постели. Хуани: знает ли уже Мирен… саму-то ее это ничуть не удивило… уже давно…
И потом:
– Они накопили денежек, эксплуатируя рабочий класс, вот и пришло время платить по счетам. И не одна я так говорю. Так все в поселке считают. Но я хочу тебя предупредить, потому что каждый у нас здесь знает, что вы с ней подруги не разлей вода.
Мирен – с только что вымытыми и еще не высохшими до конца волосами – вышла на улицу, накинув на голову платок, прямо в тапочках. Идти далеко не пришлось. Надписи появились везде, даже на церковных стенах: “Чато доносчик, угнетатель,
Не одна надпись, не две, их было двенадцать, пятнадцать, двадцать – вдоль всей улицы как в ту, так и в другую сторону. В деле поучаствовало много рук. Работа была серьезной и хорошо организованной. У Мирен появилось предчувствие: Биттори непременно позвонит ей, чтобы спросить, знаю я уже про надписи или нет, и предложит встретиться и обсудить все это. Нашими с мужем руками разгрести жар? Они ведь привыкли на чужом горбу выезжать.
Конечно, Биттори позвонила. Не успел колокол пробить в десятый раз. И Мирен, которая была в ванной и накручивала волосы на бигуди, кинулась к телефону, настроенная весьма решительно – разорвать с подругой все отношения.
– Слушаю.
– Мирен, это я. Ты уже?..
Едва услышав/узнав ее голос, Мирен повесила трубку. Вот ведь нахалка! Мой сын рискует жизнью, борясь за свободу Страны басков, а эти все никак не угомонятся, все наживаются на чужом труде. Ладно, что посеешь, то и пожнешь. И, продолжая ворчать себе что-то под нос, Мирен вернулась в ванную и снова взялась за бигуди.
Потом она какое-то время не встречала бывшую подругу. Сколько дней? Немало, не меньше двух недель. Интересно, Биттори хоть иногда выходит из дому? Его-то самого Мирен однажды видела, правда, издалека, когда он выезжал на машине с той улицы, где находится их гараж.
О бывшей подруге Мирен знала только то, что рассказала Хуани. Что именно? Ну, что однажды та внаглую зашла в мясную лавку. Постояла в очереди, что-то попросила. Хуани ей сказала: у нас этого нет. Биттори попросила что-то другое, теперь уж не помню, что именно. Хуани опять: нет у нас этого. Тогда она, гордо выпрямившись, прямо как настоящая сеньора, говорит: тогда отрежь мне двести граммов вот этой йоркской ветчины, – и ткнула пальцем в кусок, а Хуани бросила на нее такой взгляд, каким можно дырку в стене просверлить, и говорит: для тебя у нас ничего нет.