Фернандо Арамбуру – Родина (страница 65)

– Надеюсь, ты не станешь повторять это на людях, а?

– Я где угодно буду повторять то, что считаю нужным.

– Они устроят тебе веселую жизнь.

– У меня был сын, и я его потерял. О какой еще жизни ты толкуешь?

– Посмотри на Чато. С ним уже никто не разговаривает.

– А вот ты взял бы и начал разговаривать, ты ведь его друг.

– И тогда со мной поступят так же, как с ним.

– Это земля лжецов и трусов! Короче, Хошиан, послушай моего совета. Брось все эти глупости и поезжай искать Хосе Мари.

– Это не так просто, как тебе кажется.

– Если бы я раньше знал, где найти Хокина, я бы донес на него в полицию. И теперь у меня был бы сын, пусть он и сидел бы в тюрьме. Плевать мне на то, перестал бы кто-то со мной разговаривать или нет. Из тюрьмы когда-нибудь да выходят. Из могилы не выходит никто и никогда.

Они проговорили почти целый час, и Хошиан покинул мясную лавку, понуро повесив голову. Еще недавно он собирался пойти в “Пагоэту” и поиграть в карты. Нет, вряд ли я смогу думать об игре после того, что сказал мне Хосечо. Он направился домой, неся пакет с колбасой, который всучил ему мясник.

Мирен с удивлением:

– Что-то ты очень скоро вернулся. Встряхнул его хоть немного?

– Где там, встряхнешь его, пожалуй, зато он меня тряханул как следует, совсем из колеи выбил. И больше не вздумай посылать меня к нему.

71. Непутевая дочка

Дело было в январе. В среду. Это надо же до такого додуматься! Выбрать утро среды! Серого, дождливого рабочего дня. Нет, для такого важного события, которому суждено остаться в памяти на всю жизнь, следует ждать весенних или летних выходных – только так! – чтобы небо было синим, чтобы было тепло и чтобы вся родня, разодетая в пух и прах, с улыбками позировала у церкви фотографу. А тут что? Аранча позвонила им по телефону. Во сколько? В одиннадцать с минутами. Трубку взяла Мирен. И свою дочь даже не поздравила. Только заявила сухо и сердито, что так с матерью не поступают. Она не поинтересовалась подробностями, не поинтересовалась вообще ничем, быстро свернула разговор, простилась, повесила трубку и решила, что не прольет ни слезинки. Я? Это ее жизнь, пусть поступает, как знает.

После двух вернулся с завода Хошиан.

– У меня дурные новости.

– Что, его арестовали?

– Она вышла замуж.

– Кто?

– Твоя дочка.

– Разве это плохая новость?

– Ты совсем дурной, что ли? Она сочеталась гражданским браком с этим типом из Саламанки. А теперь подумай своей башкой. Без Божьего благословения, даже не предупредив нас с тобой, без всякой свадьбы. Словно цыгане какие!

Хошиан вытаращил глаза. Огромные, как у совы, глаза на усталом лице – с шести утра он не отходил от плавильной печи. И теперь никак не мог согласиться с женой. Во-первых, новость показалась ему очень даже замечательной – дочка вышла замуж, и надо это дело непременно отметить, черт возьми. Во-вторых, сколько уж времени эти двое живут вместе? Отец и сам толком не знал. Два, три года? В любом случае достаточно долго, и Мирен без конца их этим попрекала. Так что им уже давно пора было оформить отношения. То, что дочь вышла замуж за человека, которого любит, Хошиан не считал поводом для недовольства – вовсе даже наоборот. И этот парень, наш зять, он вовсе не из Саламанки, он родился в Рентерие. А если бы даже и в Саламанке, то что с того?

– По мне, так пусть будет хоть китайцем, негром или цыганом. Главное, что его выбрала моя дочь. И точка.

– Дурак ты дурак, всегда был дураком и дураком помрешь. Сам не знаешь, что несешь. Небось утром тебе на голову кирпич свалился. Ну-ка, раз уж ты считаешь себя таким умником, пойди к дону Серапио и расскажи, что твоя дочка вышла замуж не по-церковному, да еще за типа, который ни слова не говорит по-баскски.

– Она вышла замуж за честного, работящего парня, который ее уважает и любит.

Нет, такого Мирен стерпеть просто не могла, она со злобой сорвала с себя фартук. И крикнула уже через силу, быстро выходя из кухни, чтобы запереться в туалете и выплакаться вволю:

– Ай, Иисусе, до чего я одинока, до чего одинока!

Пролетели дни, пролились новые дожди. В феврале две семьи уговорились вместе отправиться в ресторан. Мирен язвительно: празднуем между своими, словно это поминки. За стол сели всемером: молодые супруги, их родители, а также Горка, который, вопреки требованиям матери, наотрез отказался надеть костюм с галстуком, потому что после ресторана планировал встретиться с приятелями и не хотел, чтобы они над ним насмехались. Мирен на него наседала, ничего не желая слушать. Аранча и Гильермо встали на сторону мальчишки, который в результате явился на обед в футболке и кроссовках, а потом первым и ушел.

Остальные мужчины оделись так, как того требовали традиция и их собственные супруги. Костюмы сидели на них неважно – тут широко, там висит или стоит колом. Все трое имели вид пролетариев, постаравшихся принарядиться к празднику. Правда, об их внешнем виде позаботились жены, которые взялись за дело со всей ответственностью и, завязывая мужьям галстуки, прикрикивали: стой спокойно, не дергайся.

Сами женщины выглядели гораздо лучше. Больше вкуса и больше элегантности. Все три сделали прически в парикмахерской. Аранча надела темно-зеленое платье, которое было на ней и в день бракосочетания, а еще вставила розу из ткани того же цвета сбоку в распущенные волосы. На Мирен было темно-синее платье, которое она купила себе в магазине в Сан-Себастьяне. Анхелита втиснула свои пышные формы в бежевую юбку с белой блузкой, что дало Мирен повод позже пройтись на ее счет, когда они с мужем уже легли в постель.

Хошиан, повернувшись лицом к стене, напрасно старался заставить жену умолкнуть – ее рот оказался совсем близко от его уха и извергал словесные потоки. А Хошиану хотелось отдохнуть, день-то был длинным. Но Мирен продолжала сидеть, прислонившись спиной к изголовью кровати, и никак не могла угомониться. Под конец она спросила:

– Ну и как тебе все это?

– Отлично. Мясо, правда, было жестковато.

Зачем он это сказал? Неужто не понимал, что только подливает масла в огонь? Он сразу раскаялся – не столько в самом своем ответе, сколько в том, что вообще что-то ответил. Но было уже поздно.

– Жестковато? Подошва. А консоме – вообще ни то ни се. Нам с тобой доводилось бывать в заведениях получше и к тому же не таких дорогих. Но чего тут можно было ждать? Когда все делается не как Бог велит, ничего путного выйти не может.

– Хочу тебе напомнить, если ты вдруг позабыла, – мне завтра с утра пораньше на работу вставать.

– Аранча со своей свекровью вроде бы ладит. Заметил, как наша дочь помогла ей развернуть салфетку? А потом сняла каплю майонеза вот отсюда, у нее с усов? Потому что, если это у нее не усы, тогда можешь называть меня епископшей. Для собственной матери у Аранчи никогда любви не хватало, а для этой толстой бабищи из Саламанки – сколько хочешь.

– Ладно, ладно. Не заводись по новой.

– А еще я видела, что сам ты с зятем уже нашел общий язык. Над чем вы там гоготали?

– Слушай, теперь ты еще и на него, что ли, остервенишься? А он ведь и добрый, и ласковый донельзя. Знаешь, меня даже тревога берет, как бы он не стал подкаблучником у нашей дочки.

– И еще у вас с ним вроде как получился свой отдельный разговор.

– Просто мы оба спортом интересуемся.

– А чего ты так расчувствовался? Это надо – пустить слезу у всех на глазах! В таких случаях нормальные люди выходят на улицу или запираются в уборной, а не устраивают представление. В жизни такой стыдобищи не испытывала.

– Я тебе уже говорил: не сдержал себя, вот и все.

– Да уж, что не сдержал себя, это точно, только совсем в другом смысле: когда слишком приналег на каву. Я ведь не слепая. Сразу увидала, когда ты принялся бок чесать.

– Не плети лишнего. Я про сына вспомнил. Вся семья в сборе за праздничным столом, а он невесть где пропадает.

– Ну и выставил нас в смешном виде. Не хватало только, чтобы ты заговорил про Хосе Мари при этих. Я бы в тебя сразу тарелкой запустила, можешь не сомневаться.

– Хватит языком-то молоть. Дашь ты мне поспать или нет?

Мирен погасила лампу со своей стороны. Хошиан свою погасил еще какое-то время назад. Ну и что, теперь супруги умолкли? Он – да. Мирен, не меняя позы, продолжала и продолжала в полной темноте вспоминать подробности обеда, а также судить, рядить и злобиться.

– Для меня они все равно люди пришлые, чужаки, одним словом. Пусть любезные, пусть воспитанные и что там угодно еще, но видно ведь с первого взгляда, что родились-то они не здесь. Хоть манеру речи возьми, хоть жесты… По мне, они даже жуют как-то не так. Вот и жди теперь, что появится у нас внук по фамилии Эрнандес. При одной только мысли об этом у меня кишки начинают болеть. Мне, честно скажу, именно из-за этого плакать хочется, а не из-за Хосе Мари, который, между прочим, защищает дело Эускаль Эрриа. Не знаю, не знаю, Хошиан, и что мы с тобой сделали не так? Может, ты скажешь? Почему дочка у нас получилась такой непутевой? Эй, Хошиан, ты что, спишь?

72. Священная миссия

В Сан-Себастьяне присуждали литературные премии, учрежденные для молодых авторов. Конкурс каждый год объявлял Сберегательный банк провинции Гипускоа. Мирен не до конца поняла, что там ей говорили по телефону, поэтому, когда Горка вернулся к обеду домой, смогла сообщить ему только это: