Фернандо Арамбуру – Родина (страница 64)

Сама Мирен только один раз видела ее на улице. Совсем мельком, пару секунд, не больше. Тогда Мирен по чистой случайности столкнулась со священником. Ну как, есть новости от Хосе Мари? Нет, все только ждем. Ложь. К тому дню Пачи уже передал им пару писем, но предупредил, чтобы они об этом помалкивали.

Итак, Мирен разговаривала с доном Серапио, тот, как всегда, задал ей кучу вопросов. И тут Мирен заметила ее – поверх плеча священника. Биттори шла прямо к ним с той же самой старой и потертой сумкой в руках, которую по субботам обычно брала с собой в Сан-Себастьян. Вокруг глаз черные круги.

Денег куры не клюют, а сумка как у нищенки. Очень уж эта Биттори прижимистая. Мирен быстренько встала сбоку от дона Серапио и таким образом повернулась спиной к приближающейся Биттори. Мирен со священником занимали почти весь тротуар. Той, другой, пришлось – вот тебе, получай! – сойти на проезжую часть, чтобы обойти их. Ни она с ними не поздоровалась, ни они с ней. Ни она на них не посмотрела, ни они на нее. И тотчас Мирен опять встала туда же, где стояла прежде – лицом к лицу со священником.

Дон Серапио, помолчав несколько секунд:

– Вы что, даже не разговариваете?

– Я? С этой? Еще чего!

– Ради их же собственного блага им лучше было бы уехать из поселка.

– Так ступайте и скажите им, потому что, как мне кажется, они никак не желают этого понять.

А вот Хошиан и в самом деле один раз тайком поговорил с Чато. Он поджидал его неподалеку от гаража. Когда? Вечером после ужина Хошиан под тем предлогом, что хочет вынести мусор, отправился ему навстречу. У Хошиана на совести лежал тяжкий груз, от которого надо было освободиться. Он уже пытался сделать это раньше – слегка шевелил бровями в знак приветствия, когда сталкивался с Чато. И вот теперь ему вдруг вздумалось вынести на улицу пакет с мусором, хотя обычно это делал Горка.

С некоторых пор Чато старался возвращаться с работы в разное время. Видно, из осторожности. Хошиан решил подловить его на той темной улице, где у Чато был гараж. И наконец наступил вечер, когда он его дождался.

– Это я.

– Ну и что тебе надо?

У Хошиана дрожали руки, дрожал голос. К тому же он непрестанно озирался по сторонам, словно боялся, что кто-нибудь заметит, как он разговаривает с Чато.

– Ничего. Хотел только сказать тебе, что очень сожалею, что не могу даже здороваться с тобой, потому что это обернется для меня серьезными проблемами. Но если мы когда встретимся на улице, ты знай, что мысленно я с тобой здороваюсь.

– А тебе никогда не говорили, что ты трус?

– Я сам себе это то и дело говорю. Да что толку! Могу я тебя обнять? Тут нас никто не увидит.

– Лучше подожди, пока решишься на это при свете дня.

– Если бы я мог помочь тебе, то клянусь…

– Не беспокойся. Мне достаточно твоих мысленных приветов.

Чато пошел дальше уверенной походкой, его расплывчатый силуэт был виден в тусклом свете фонаря. Хошиан подождал, пока бывший друг завернет за угол, и двинулся в сторону своего дома. Больше им встретиться с глазу на глаз уже никогда не довелось.

Чато шагал, сунув руку в карман брюк. Вскоре он дошел точно до того места, где дождливым днем, который стремительно приближался, один из боевиков ЭТА лишит его жизни.

70. Про родину и всякую брехню

Рассказывают, уверяют, и так было написано в газетах, что его нашел пастух. Пастух гнал своих овец через выжженные солнцем поля в провинции Бургос, и там лежал разложившийся и наполовину обглоданный зверьем труп.

Как заявил пастух гвардейцам, рядом с трупом лежал пистолет. Министр внутренних дел счел это обстоятельство достаточным, чтобы утверждать, будто речь идет о самоубийстве. Тип оружия указывал на связь погибшего с ЭТА.

В его кармане гвардейцы обнаружили удостоверение личности на чужое имя. Вечером в теленовостях показали фотографию. В поселке все и сразу его узнали.

Пачи в личной беседе сообщил Хуани и Хосечо, что организация уже давно не имела никаких сведений о Хокине.

– Вы должны приготовиться к самому худшему.

Гроб привезли накрытым баскским национальным флагом. Дождь и зонты. “Полицейские – убийцы!” – хором скандировали на улице сотни глоток. Хокину устроили многолюдные похороны, собравшиеся пели песни, подняв вверх сжатый кулак, и обещали отомстить. Потом его похоронили. А летом во время местных праздников огромный портрет Хокина висел на балконе мэрии.

Его родители были раздавлены горем. Мясная лавка несколько дней была закрыта. Но если Хуани мало-помалу стала приходить в себя, загоняя боль внутрь, а утешение искала в молитве, то Хосечо погрузился в глубокую депрессию. Так, во всяком случае, говорили люди. Кто именно? Их соседи. А также Хуани, которая в те дни пару раз заглядывала к Мирен, чтобы выплакаться. Она рассказала, что Хосечо постоянно молчит, часами лежит в постели и нет никакой возможности заставить его подняться.

Они договорились/решили, что Хошиану надо пойти навестить Хосечо, побеседовать с ним, и кто знает, может, мужской разговор поможет ему встряхнуться.

Хошиан, вернувшись вечером домой:

– Ты уже раз посылала меня к нему, и для меня это была сущая пытка.

Он брюзжал, шипел, чертыхался. Вздорные бабы – пристали как банный лист, лезут куда их не просят. А Мирен, распахнув окно настежь, с самым невозмутимым видом продолжала обваливать в сухарях и жарить рыбу. Она не перебивала его, словно дожидаясь, когда в часах закончится завод.

Позднее в постели:

– Слушай, ну, если уж так не хочешь – не ходи. Завтра скажу Хуани, что ты отказался, – вот и все дела.

– Да замолкни ты наконец, и так издергала меня нынче.

И он опять пошел к Хосечо, но всю дорогу бурчал что-то себе под нос. Знал/боялся, что тот, другой, устроит сцену со слезами, как и в первый раз. А я что, железный?

До закрытия лавки оставалось совсем немного. Ни одного покупателя там уже не было. Запах сырого мяса, запах жира. Хосечо стоял за прилавком в белом фартуке, забрызганном кровью, и, едва увидев гостя, разрыдался – у него ходили ходуном плечи, он громко и гортанно всхлипывал. Потом – здоровый, крепкий – кинулся обнимать Хошиана, а тот хлопал его по широкой спине, пытаясь вот так, на свой манер, успокоить:

– Мать твою растак и разэтак, Хосечо, мать твою…

И никак не мог сообразить, что еще тут можно сказать. Он хотел отыскать нужные слова, но на ум приходили только крепкие выражения да божба. При этом он отнюдь не был уверен, что произносит их с подобающим видом и подобающим случаю голосом. Кроме того, с Хосечо они приятельствовали – это да, – но не сказать, чтобы были близкими-преблизкими друзьями… Чего нет, того нет. Другом Хошиана был Чато. Настоящим другом, хотя они теперь и не разговаривали. А с мясником, который никогда не заглядывал в бар, чтобы сыграть партию в мус, да и велосипедом не увлекался, отношения у него не были ни доверительными, ни по-настоящему искренними.

Хосечо решил закрыть лавку чуть раньше обычного. Он попросил Хошиана опустить снаружи металлические жалюзи, потому что не хотел, чтобы кто-то из прохожих видел его в таком состоянии. Потом, уперев руки в боки и подняв унылый взгляд к потолку, начал понемногу успокаиваться. Вскоре он положил свою огромную руку Хошиану на плечо, словно давая понять, что теперь он вполне способен вести разговор:

– Я ведь так и думал, что ты придешь.

– Это козни наших с тобой жен. Видишь, вот опять к тебе заявился, а что тут надо говорить, ума не приложу.

– Наконец хоть кто-то не врет мне в глаза. За что я тебе от всей души благодарен.

Хозяин лавки провел гостя в подсобное помещение и указал на стул. Достал из холодильника и предложил какой-то напиток (должно быть, безалкогольный). Может, съешь чего-нибудь? Но тогда ты уж без церемоний – ступай к прилавку и бери что хочешь сам.

– На свой выбор. Правда, хлеба у меня нет.

Хошиан от всего отказался, а вот приглашение сесть принял.

– Только не вздумай меня утешать. И если у тебя в голове осталась хоть капля мозгов, немедленно отправляйся искать своего сына. Во Францию, куда угодно. Хватай за шкирку, дай по морде – и тащи домой или даже сдай в полицию. Молись, чтобы его как можно скорее арестовали. Да, он попадет в тюрьму, зато ты не потеряешь сына, как я потерял своего.

Хошиан сидел на стуле, и на лице его застыла подобающая случаю мина.

– Они ведь мне даже похороны подготовить как следует не дали. Как клещами вцепились в покойника и разыграли вокруг него весь этот патриотический спектакль. Им же очень кстати пришлась его гибель. Чтобы использовать ее в политических целях. Понимаешь? Так они используют и нас всех тоже. А ребята наши – все равно что бараны. Да бараны они и есть. Доверчивые простаки. И твой Хосе Мари такой же. Им запудривают мозги, дают в руки оружие – и вперед, иди убивай. Мы у себя дома никогда не говорили про политику. Меня самого политика вообще не интересует. А тебя интересует?

– На хрена она мне сдалась!

– Им забивают головы дурацкими идеями, а поскольку они еще молодые, то легко попадаются в сети. И потом каждый мнит себя героем – только потому, что у него есть пистолет. Но ведь не думают своей башкой, ради чего все это, хотя в конце концов в качестве награды их ждут тюрьма или могила. Они бросили работу, семью, друзей. Все бросили, чтобы выполнять приказы кучки ловкачей. И чтобы сеять вокруг горе, оставлять после себя вдов и сирот.