Фернандо Арамбуру – Родина (страница 62)
68. Конец учебы
Нерея сдала все экзамены и получила университетский диплом. Два месяца усердных занятий помогли ей поднабрать приемлемую сумму знаний. Субботними вечерами в награду за неделю сидения за учебниками она позволяла себе ходить в кинотеатр “Палафокс”. Меньше всего ее интересовали сами фильмы. Иногда она даже смотрела один и тот же две недели подряд – лишь потому, что он оставил по себе приятное воспоминание.
Она сознательно выбрала “Палафокс”. Почему? Во-первых, район Эль-Тубо был ближе других от ее дома, и после сеанса – такая у нее была причуда – она часто исполняла некий ритуал. Заворачивала в бар, садилась за столик или, если все они были заняты, устраивалась у стойки и с наслаждением съедала порцию креветок на гриле, погружаясь в воспоминания о своем немецком мальчике. Что он, интересно, сейчас делает? А вдруг думает обо мне? Креветки и еще, пожалуй, йогурт, но йогурт попозже, уже дома, – вот и весь ее ужин. Вечерами она сидела в своей комнате, зубрила учебники и корпела над конспектами, пока где-то часам к двенадцати, а порой и раньше, внутренний голос не говорил ей: ну, девушка, на сегодня хватит. За два месяца она похудела на четыре кило.
На экзамены Нерея являлась вооруженная не одними только знаниями. Кое-какие научные сведения были наскоро перенесены на шпаргалки, спрятанные в рукавах. Шпаргали нужны были главным образом, чтобы чувствовать себя увереннее. Это своего рода спасательный жилет, говорила она себе, на случай кораблекрушения в необъятных водах невежества. На самом деле она ни разу ими не воспользовалась, вернее, только раз списала оттуда какую-то мелочь на экзамене по правовой философии.
Оценки “отлично”? Ни одной. Да она за ними и не гналась. У нее вообще не было ощущения, что она достигла какой-то цели, скорее – что скинула с плеч тяжкий груз. Точно? Точней не бывает. В то утро, когда стал известен результат последнего экзамена, она, стоя на факультетской лестнице у входа, подняла глаза к небу и выбрала среди облаков одно – какое? – вон то, самое дальнее, а потом прошептала, обращаясь к нему:
– Видишь,
Больше нет никаких преград для поездки в Германию. Она шла по улице и смеялась. Я становлюсь такой же чокнутой, как мать. За несколько месяцев до того она узнала от Шавьера, что та взяла в привычку посещать кладбище Польоэ, чтобы, сидя на могильной плите, беседовать с Чато. Когда Шавьер рассказывал об этом, было заметно, как сильно он обеспокоен. Брат боялся, что у матери начнется депрессия, хотя депрессией страдал скорее сам, а еще он боялся, что ей не удастся оправиться после тяжелого удара, хотя если кто и не мог оправиться от удара, так это тоже он сам. Нерея не придала его сообщению никакого значения. Мало того, чтобы поубавить драматизма в их разговоре, она заявила, что, если бы вход на кладбище был платным, мать туда не ходила бы. Шавьеру шутка явно не показалась удачной.
Когда Нерея выходила из университетского городка, у нее мелькнула мысль, что надо бы зайти в первую же телефонную будку и поделиться с матерью хорошей новостью. Ну так что, звонить или не звонить? Почему-то ее одолевали сомнения. И, увидев будку, она прошла мимо. Но, дойдя до улицы Фердинанда Католика, после секундного колебания все-таки решилась. Если подумать хорошенько, почему я должна скрывать от собственной матери, что окончила университет? Нерея сунула в щель монету, набрала три первые цифры, потом повесила трубку. Почему? Потому что я ее знаю как облупленную. Потому что сейчас же она скажет что-нибудь такое, что испортит мне этот победный день.
Короче, еще две недели Нерея скрывала новость от Биттори. Завтра я ей позвоню. Но наступало завтра, и Нерея откладывала звонок еще на день. И еще на один, и еще…Чтобы потянуть время, чтобы поберечь собственные нервы. Мать окончательно поселилась в Сан-Себастьяне. Жить с ней? Ужас. Вернуться в поселок? Еще того хуже. Когда она ездила туда в последний раз, друзья и знакомые с ней не здоровались. Она прикинула свои возможности, посоветовалась с подругами по квартире и приняла решение. Какое? Остаться на все лето в Сарагосе. Ее предупредили:
– Сарагоса летом – все равно что раскаленная печь.
Ей это было по барабану. Кроме того, именно сюда писал ей письма Клаус-Дитер. Разумеется, она могла дать своему белокурому мальчику адрес в Сан-Себастьяне. Могла ли? И какой именно? У нее в запасе был только адрес матери. Нет, только не это. Она легко представила себе следующую сцену. Нерея, смотри-ка, пришло письмо из Германии. Кто тебе пишет? У тебя что, появился жених? Не говоря уж о том, что мать непременно вскроет конверт, сославшись на то, что не обратила внимания, кому именно письмо адресовано.
Из двух ее соседок у одной, как и у Нереи, срок аренды заканчивался в конце июля, другая – которой оставалось учиться еще год – собиралась прожить этот год там же. И ей предстояло после каникул подобрать новых жилиц. Нерея спросила у нее, позволит ли она ей сохранить за собой комнату на август и сентябрь. А чтобы подруге в этот период не пришлось самой нести все расходы, Нерея предложила отдавать свою часть непосредственно ей, а не хозяйке. Девушка с радостью согласилась.
Сарагоса в августе – тридцать восемь, сорок, сорок четыре градуса. Солнце, пустынные улицы. Нерее казалось, что этим дням не будет конца. Она читала романы, гулять выходила по вечерам, когда жара немного спадала, и учила немецкий. Трудный язык. У нее просто не умещалось в голове, как это в нынешний период истории люди могут в булочной, или в больнице, или из окна в окно разговаривать, склоняя слова на манер древних римлян. Она поискала в “Желтых страницах” адрес интенсивных курсов немецкого, куда можно было бы записаться. В августе? Там даже на телефонные звонки никто не отвечал.
Дни маразма, дни скуки. И все равно – лучше провести их в раскаленном одиночестве, гуляя вечерами по городу, выбираясь изредка в аквапарк “Ла Ипика” с увлекательной/интересной книгой, например детективом, чем день напролет снова и снова выслушивать материнское ворчание. По телефону – в тех редких случаях, когда Нерея звонила, – мать донимала ее вопросами, почему она по-прежнему остается в Сарагосе, если с учебой покончено. Просто… И Нерея врала первое, что приходило ей на ум. Потом вдруг сообщала, что плохо слышит – ой, совсем ничего не слышно – или что у нее закончились монеты. Ни про Германию, ни про Клауса-Дитера она даже не заикалась.
Хуже всего в ту пору одиночества и несносной жары для Нереи было отсутствие писем. Уже начиная с июля письма от Клауса-Дитера стали приходить все реже и реже. В августе она не получила ни одного. Но Нерея знала почему, хотя каждый раз, заглянув в почтовый ящик и найдя его пустым, испытывала такое же разочарование, как вчера или как позавчера. Что происходило? Да ничего, просто Клаус-Дитер почти на месяц уехал в Эдинбург. За это время она отправила в Гёттинген дюжину писем, вкрапляя в них немецкие фразы. Некоторые переписывала прямо из учебника, другие, менее затасканные, составляла как придется при помощи – всегда ненадежной – словаря. В начале сентября она получила – ура! – ответ. Он вернулся из поездки и скучает по Нерее: “Я тебя скучаю”.
Когда-то давно в Сарагосу ее отвез отец. А забирал из Сарагосы Шавьер.
– Я приехал за тобой по просьбе матери. Сегодня у меня свободный день – и вот я здесь.
Зачем он явился? Помочь сестре с вещами, которых накопилось немало. И у них ушло порядочно времени на то, чтобы загрузить их в машину. Одних только книг было две большие коробки. Шавьер даже сложил спинки задних сидений, чтобы расширить площадь багажника. И набили они его битком.
– Где бы нам теперь пообедать?
Прежде чем пуститься в путь, брат с сестрой отправились в ближайший ресторан. Жевали, пили, разговаривали.
– Мама волновалась из-за того, что ты все никак не возвращаешься.
– Я ей объяснила, что до отъезда мне надо покончить с некоторыми делами.
– Я так и думал. Это связано с университетом?
– Нет, это проблемы сердечные.
Столь лаконичный ответ, выраженный с типичным для ее возраста вызовом, не насторожил Шавьера, который как ни в чем не бывало продолжал резать свою телячью отбивную. Иногда он рассеянно обводил взглядом тех, кто обедал за соседними столиками. Откровения сестры, казалось, не пробудили в нем любопытства и не произвели ни малейшего впечатления, пока он не услышал одно слово. Какое именно? “Германия”. Вилка с подцепленным на ней куском мяса застыла в воздухе. Шавьер уставился на Нерею. С изумлением? Нет, скорее с тревогой.
– И что ты собираешься делать?
– Девятого числа я сяду на поезд и отправлюсь к нему. Билет куплю только в один конец.
– А мать знает?
– Пока об этом знаешь только ты.
Разговор утратил главную нить. Между островами молчания текли разрозненные цепочки слов. То и дело прерывающийся, ленивый вербальный поток вяло нес с собой какие-то отговорки, увертки, никому не интересные сейчас проблемы. Шавьер покончил с обедом и попросил счет.
– Или ты хочешь еще и десерт?
– Что?
– Если ты закажешь десерт, мы можем еще немного тут посидеть. Я не собираюсь тебя торопить.