Фернандо Арамбуру – Родина (страница 61)

67. Три недели любви

Их роман продолжался примерно три недели. Они ночевали то в его комнате, то в ее. Чем была лучше комната Нереи? Тем, что от нее всего пара шагов до университета. Чем плоха? Тем, что кровать там была слишком узкой, а для него еще и слишком короткой. С его жильем все было с точностью до наоборот: оно располагалось далеко, но там имелась огромная двуспальная кровать, на которой можно было не только резвиться в свое удовольствие, но потом и удобно выспаться.

Какие это были три недели! Еще и сейчас, по прошествии двух десятков лет, Нерея мысленно готова отнести их целиком и полностью – с утра до вечера и с вечера до утра – к лучшим моментам своей жизни. У нее даже название для этих воспоминаний придумалось: “Антология счастья”. Вряд ли она сумела бы набрать автобиографического материала на толстую книгу или длинный фильм. Туда вошли бы какие-то эпизоды из детства, какое-нибудь памятное путешествие, несколько радостных событий и уж само собой разумеется – те три недели, которые она провела в Сарагосе вместе со своим немецким мальчиком. Больше она никогда и никого не любила так безоглядно, так пылко. И уж во всяком случае, никогда не любила так своего мужа Кике, самонадеянного хлыща Кике. А не преувеличиваешь ли ты, Нерея? Нет, не преувеличиваю, чтоб мне умереть на этом месте.

На беду, она познакомилась с Клаусом-Дитером слишком поздно, когда до конца его обучения в Сарагосе оставалось совсем немного времени и ему предстояло вот-вот снова вернуться к занятиям в Гёттингенском университете. Оба это сознавали и спешили со своей любовью. Да, спешили, но искусственно себя не подстегивали (хотя, если честно, и такое в некоторые ночи случалось). Они любили друг друга без передышки, а это далеко не то же самое. Нерея делала все возможное, чтобы ни на час не разлучаться со своим белокурым героем. Пропускала собственные занятия в университете, ходила на его лекции или ждала их окончания, сидя с сигаретой на скамейке в коридоре. Обедали они вместе, спали вместе, а иногда и в душ отправлялись вместе.

Если утром Нерея просыпалась раньше, чем Клаус-Дитер, она подолгу с восторгом его разглядывала. Красивое лицо, хорошая фигура. Она подносила руку к его губам и наслаждалась, чувствуя на ладони размеренное дыхание спящего. Или очень осторожно, чтобы не разбудить, накручивала на палец прядь его волос. Мало того, одну прядь с затылка она даже срезала бесшумными ножницами. Чудесную светлую прядь длиной в шесть-семь сантиметров. Для чего? А для того, чтобы у нее осталось от него хоть что-нибудь, на что можно будет смотреть и что можно будет трогать, когда он уедет в Германию.

Ярким ранним утром Нерее нравилось проводить по лицу Клауса-Дитера своим соском. Сонные губы, сомкнутые веки, еще не бритая щека со светлой щетиной, которая так приятно щекотала эту столь чувствительную часть ее тела. Нерея мягко будила его. Он, уже усвоив ее игру, улыбался, не открывая глаз. Неужели тебя не любила так ни одна женщина там, в твоей холодной стране? Иногда Нерея спрашивала его об этом вслух, а он – что он мог ответить, если не понимал и половины слов в ее вопросе?

Потом Нерея спускалась ниже, поглаживая его тело своими прохладными грудями. Задерживалась на животе и на внутренней стороне бедер, слегка покрытых волосами, целовала и касалась языком того, что было между ними, а утренний свет заглядывал в окно, но этому каждодневному наслаждению не было суждено продлиться долго. Да оно и продлилось недолго, но было чудным, волшебным, пронзительным – пока длилось.

Желая сделать приятное своему немецкому мальчику, она пристрастилась к чаю, и это она-то, в ту пору не представлявшая жизни без кофе. И речь, разумеется, шла не о каких-то там пакетиках, брошенных в чашку небрежно, без всякого намека на тайну. Чай хранился в металлической коробке, которую Клаус-Дитер привез с собой из Германии. Как и матерчатый фильтр, уже почерневший от долгой службы. На кухне Нерея завороженно наблюдала за немудреным ритуалом, запоминала каждый его этап, точное количество заварки и точное время, на которое фильтр следовало погружать в чайник с горячей водой. И никакого молока, никакого сахара. Клаус-Дитер, как правило, делал первый глоток с закрытыми глазами, осторожно вытянув губы, чтобы не обжечься, а она, сидя рядом, молча смотрела на него, словно присутствуя при священнодействии.

Однако общаться им было непросто. Клаус-Дитер говорил на ломаном испанском. Нерея с трудом управлялась со своим английским, заржавевшим из-за невостребованности. Поэтому они не могли вести более или менее содержательные беседы. Однако все-таки понимали друг друга, в первую очередь благодаря пылкому стремлению обоих быть понятыми – в ход шли жесты, отдельные слова, короткие фразы, хотя не обходилось и без помощи словаря. И надо добавить, что роман с Нереей помог Клаусу-Дитеру заметно улучшить свой испанский.

А сама Нерея, хотя за все три недели их любви ни разу не взяла в руки ни одной книги ни по одной из дисциплин, начала изучать немецкий, пользуясь учебником, купленным в книжном магазине на площади Сан-Франсиско. Не только Клаус-Дитер, но и его соседи по квартире Вольфганг и Марсель покатывались со смеху каждый раз, когда Нерея произносила какое-нибудь слово на их языке. И ради пущего смеха эти шельмецы открывали словарь и тыкали пальцем в те или иные не очень пристойные слова, чтобы она прочитала их вслух.

Клаус-Дитер был вегетарианцем. Нерея перестала есть при нем мясо. А еще он не ел ни рыбы, ни прочих морских тварей, но за одним исключением – креветки на гриле. За них он душу готов был продать. “В Германия это мало”, – говорил он. Иногда по вечерам они вдвоем спускались пешком в район Эль-Тубо и до отвала наедались обычными и крупными креветками, особой разницы между которыми Клаус-Дитер не видел. Он не курил. Это стало для Нереи нешуточной проблемой. Чтобы не досаждать ему, в барах она ходила курить в туалет. Зато, когда дожидалась своего немца в университетском коридоре, выкуривала несколько сигарет подряд.

Однажды в постели Клаус-Дитер с самым серьезным видом признался ей, что он верующий.

– Я верю Бог.

– В Бога?

– Я верю в Бога. Ты?

– Сама не знаю.

Он принадлежал к Евангелическо-лютеранской церкви. И Нерея, которая уже приучила себя к мысли, что будет жить с ним в Германии, готова была даже сменить веру, лишь бы сделать ему приятное.

Как-то в голову ему пришла идея, что она непременно должна приехать к нему в Гёттинген. Он то и дело спрашивал:

– Ты приехать меня повидать?

Она пообещала. Потому что этого парня я не упущу. Где еще найти другого такого? И опять повторила свое обещание на перроне вокзала Эль-Портильо, пока истекали последние мгновения их нежного прощанья. Вольфгангу пришлось за руку затащить приятеля в вагон. Через несколько секунд поезд тронулся.

Клаус-Дитер высунулся в окно, и Нерея смотрела, как он удаляется от нее. Прощай, белокурая голова. Прощай, обворожительная улыбка. Она сильно его любила, очень сильно, просто очень. Мимо проплыли другие вагоны, другие высунутые в окна головы, другие руки, которые махали на прощанье. А потом как-то сразу, едва ли не за минуту, перрон опустел. Осталась одна только Нерея, которая не сводила глаз с тянувшихся вдаль столбов, проводов и рельсов, она все глядела и глядела в ту сторону, где пропал из виду поезд. Опечаленная? Да, но до слез дело все-таки не дошло, поскольку они договорились встретиться в Гёттингене в конце лета, когда у Клауса-Дитера начнется новый семестр в университете. Он пообещал написать ей сразу, как только доберется до дому. Ладно, там посмотрим, напишет или нет. Если выполнит обещание, значит, это любовь, если нет, значит, я была всего лишь инструментом для достижения оргазма.

Каждое утро Нерея спускалась на первый этаж и проверяла почтовый ящик. А потом, ближе к вечеру, повторяла попытку, хотя почтальон обычно приходил между одиннадцатью и часом, и всего один раз в день.

По прошествии недели она заметила, что ее надежда дала первые трещины. И те слезы, которых не было на вокзале, Нерея выплакала теперь – в одиночестве. Обреченно закрыла учебник немецкого, до того постоянно лежавший открытым на письменном столе, и сунула/швырнула его вместе с заложенной между страницами прядью светлых волос в ящик шкафа.

Еще через несколько дней пришло письмо, первое из тех немногих, которыми они обменялись. На сей раз она плакала от радости. Это письмо, пересыпанное ошибками и тем еще более милое, с голубой наклейкой в форме сердечка рядом с подписью, рассеяло все сомнения. Она снова уверилась, что ее будущее – Германия, и, не теряя времени даром, направилась на факультет. Попросила у товарищей по курсу конспекты, чтобы ксерокопировать их. Больше она не пропускала ни одного занятия, не ходила на вечеринки, не гуляла вечерами. Часы напролет сидела в библиотеке или у себя в комнате и готовилась к занятиям, как никогда за все годы обучения. План у нее был такой: получить летом диплом, собрать чемодан – и пока-прощай.

Перед самыми экзаменами она как-то утром столкнулась на кампусе с Хосе Карлосом. Привет, что-то ты давненько мне не звонила, болела, что ли? Может, хочешь, чтобы я как-нибудь к тебе заглянул? Она посмотрела словно сквозь него. С презрением? Да нет, скорее с полным безразличием. Ответила, что нет, не хочет, и пошла своей дорогой.