Фернан Бродель – Грамматика цивилизаций (страница 99)

Кто же оказывался в выигрыше от этой громоздкой системы? Торговцы, испанские «чиновники», деловые люди, уже тогда имевшие международные интересы, такие как генуэзские торговцы и банкиры, ставшие официальными кредиторами мадридского двора… Конечно, сама Америка от этого ничего не выигрывала: здесь постоянно не хватало золотых слитков, серебряных и металлических денег, тканей, пшеничной муки, растительного масла, вина, чернокожих рабов…

Когда в XVII в. залежи серебра в Потоси начали иссякать, несчастная Латинская Америка оказалась практически предоставленной самой себе.

В 1680 г. золотая лихорадка охватила португальскую Америку: здесь на приисках работали в основном чернокожие рабы. Добыча золота замедлилась к 1730 г., что совпало с оживлением серебряных рудников в Новой Испании (нынешняя Мексика). В результате бразильская провинция Минас-Жерайс опустела, и здесь начали выращивать хлопок.

Схожим образом можно обрисовать «животноводческий цикл», который имел множество вариантов и продолжался до нашего времени (скотоводство в Аргентине); «сахарный цикл», начатый в больших масштабах в Бразилии и продолжившийся к концу XVII в. на Антильских островах (Ямайка, Сан-Доминго, Мартиника); «кофейный цикл», получивший особое развитие в XIX в. в Бразилии и потребовавший больших пространств, в том числе внутренних земель. После 1945 г. в некоторых районах Аргентины получило большое развитие хлопководство, пришедшее на смену выращиванию растений, используемых для производства дубильных веществ…

Целой книги не хватило бы для рассказа о такого рода монопроизводствах или монокультурах. Сегодня, будем надеяться, эта система, неоднократно разоблаченная как катастрофическая, доживает свои последние дни, на смену придет отраслевое развитие промышленности, и национальные экономики начнут формироваться в соответствии с требованиями нашего времени. Однако все экономические структуры Южной Америки до сих пор несут на себе отпечаток этого старого нерационального развития, для которого были характерны, всплески активности, спады, беспрестанные перемещения: каждый раз оживали в результате деловой активности те или иные провинции или города, а затем так же внезапно они пустели или оказывались обреченными на переориентацию развития, что стоило дорого и влекло за собой большие социальные издержки.

• Циклические изменения в экономике влекут за собой серьезные кризисы, сопровождающиеся насилием. Их разрушительная сила может вызвать спад в экономике страны, которая до этого считалась экономически здоровой.

Приведем лишь один пример, который имеет то преимущество, что мы наблюдаем его своими глазами: это пример сегодняшней Аргентины.

После 1880 г. в Аргентине наступает период процветания. За несколько лет она становится крупным поставщиком зерна и мяса на европейский рынок, что стало возможным после полного преобразования ее старых структур. До этого времени аргентинская пампа, представляющая собой огромную по протяженности степь вокруг Буэнос-Айреса, была пустынной местностью, по которой бродили стада диких животных; гаучо, т. е. пастухи, вылавливали их зачастую с единственной целью — снять кожу, которая шла на экспорт.

Эта степь, немного похожая на прерии США, и была превращена в огромное зерновое и животноводческое хозяйство, где выращивался элитный скот.

Вплоть до 1930 г. (оставим в стороне тяжелое десятилетие с 1890 по 1900 г.) Аргентина развивалась невероятно быстрыми темпами: росло население страны, чему способствовал приток сюда итальянских иммигрантов; увеличивалось производство благодаря регулярному экспорту; во множестве строились зернохранилища, мельницы, холодильные установки. За этим вскоре последовал подъем легкой промышленности. Возросла покупательная способность населения, выросли доходы с капитала, число автомобилей на душу населения достигло максимума.

После 1930 г. начался экономический спад, который был не так заметен в атмосфере всеобщей эйфории. В период войны, в целом всегда благоприятной для поставщиков сырья, падение производства замедлилось. Но сразу после ее окончания, начиная с 1945 г., в связи с резким падением мировых цен на сельскохозяйственную продукцию экономическая обстановка в Аргентине ухудшилась, причем это также происходило быстрыми темпами. Официальная статистика признавала, что с 1948 г. темпы падения национального дохода на душу населения составляли в среднем 0,4 % в год (по подсчетам североамериканских экономистов, эта цифра была гораздо выше и составляла по меньшей мере 2 %); снижение жизненного уровня усугублялось тем, что средний уровень капитальных вложений на душу населения тогда же уменьшался ежегодно в среднем на 3 %. Торговый баланс сводился с дефицитом; заработки падали и уровень жизни населения заметно снижался, что затрудняло поддержку национальной промышленности, отдельные отрасли которой были относительно хорошо развиты (текстильная промышленность, производство продовольственных товаров, кожевенная индустрия и пр.). Росла безработица, происходил сильный отток сельского населения в города, что неимоверно увеличивало число городских жителей при том, что в городах становилось все меньше работы (5 % населения страны, примерно один миллион человек по сей день живут в бидонвилях, по сути в трущобах, которые здесь называют городами нищеты). Спасительная для нации индустриализация застопорилась. Сегодня не понятно, где же выход из создавшейся ситуации: бюджет страны находится на грани краха.

Иными словами, Аргентина, до начала Второй мировой войны считавшаяся самой богатой страной Южной Америки, развитию которой благоприятствовали ее климатические условия, плодородие земель и качество людских ресурсов, в наши дни оказалась если не самой бедной (у нее все-таки был большой запас прочности), то во всяком случае самой регрессирующей. Эйфория доверия сменилась растерянностью. Именно здесь нужно искать причину политических кризисов, отмечаемых последние годы в Буэнос-Айресе.

По мнению аргентинских экономистов, с которыми нельзя не согласиться, национальные аграрные структуры, созданные под воздействием возросшего спроса на зерно и мясо, оказались для сегодняшней страны вредными. 34 % возделываемых земель принадлежат многочисленным крохотным «анти-экономическим» хозяйствам, тогда как кучка крупных землевладельцев имеет 42 % земель и 64 % скота. Это главное препятствие на пути национального подъема, который требует реорганизации сельского хозяйства, способной обеспечить рациональное производство и восстановить национальный рынок, без чего промышленность не может существовать.

• Непредсказуемость и беспорядочность экономического развития являются препятствием на пути современной индустриализации: развитие Южной Америки приводит чаще всего к становлению экономики, для которой характерны нарушение равновесия и непоследовательность.

Бросаются в глаза иррациональность, недостаточность путей сообщения: они были построены не с учетом нужд национального хозяйства, а только для того, чтобы связать между собой места производства с портами погрузки. В результате огромные территории оказались вовсе лишены каких-либо дорог. Авиация не может, естественно, решить этой проблемы. «Устроившись на спине индейца», наш герой Альфонсо Перейра, хотя и довольный тем, что не промочил ноги, с грустью вздыхает: «Если бы мой отец был умнее, он бы заставил своих пеонов строить дороги. Мы бы не оказались сегодня в таком положении!»

Другое несоответствие: разительный контраст между неразвитыми или заброшенными районами (в глубине Бразилии еще можно увидеть несколько живописных городков, стоящих на отшибе и живущих как в Средневековье, где только несколько богатых домов напоминают о прошлом периоде процветания) и развитыми в хозяйственном отношении районами. Впрочем, так называемая «цивилизованная» зона чаще всего ограничена пределами побережья, связывающего страну с экспортной торговлей.

И наконец, поражает полное отсутствие зажиточного крестьянского сословия, которое в Европе всегда было основой ее тысячелетней культуры.

Зажатая в тиски монокультурного производства, сконцентрированная в крупных поместьях, созданных в спешке на деньги иностранных импортеров, затем предоставленная сама себе вместе с заброшенными поместьями (падение спроса делает их ненужными), большая часть сельского населения представляет собой скитающихся по стране поденщиков, которые в поисках работы то забредают в города, то отправляются в другую провинцию. Этим можно объяснить следующий видимый парадокс: в той или иной стране может быть избыток пригодных для обработки земель, наблюдается избыток рабочих рук (иногда численность сельскохозяйственного населения достигает 60–70 % от общего числа жителей страны) и в то же время здесь же выращивается мало продовольственных культур, ощущается нехватка продовольствия. Происходит это потому, что, с одной стороны, недостает настоящих закрепленных на земле крестьян, умеющих обрабатывать землю, а с другой — распределение земель настолько не оправдано, что этот фактор уже сам по себе мешает закреплению крестьян на селе, препятствует производству. Когда анализируешь все это, часто на ум приходит сравнение с барской Россией.