Фернан Бродель – Грамматика цивилизаций (страница 98)

Распределение иммигрантов было неравномерным: они расселились по южной части Бразилии, к югу от параллели Сан-Паулу (Бразилия той поры была обращена скорее к северу), по территории Аргентины и Чили. Иммиграция не сразу, но довольно быстро разрушила на этих обширных пространствах старый общественный уклад, начала заселять сельскую местность. То, что не удавалось сделать «доктору правоведу» (вспомним роман Гальегоса), оказалось по силам иммигрантам. Именно иммиграция сформировала современную Бразилию, современную Аргентину, современную Чили. До 1939 г. путешественник из Европы мог внезапно обнаружить то здесь, то там кусочек прекрасной Италии или трудолюбивой Германии (в Рио-Гранде или Санта-Каталине), чьи жители оставались верными немецкой цивилизации, далекой матери Родине, ее драматической истории.

Именно иммигранты стали пионерами в освоении новых земель, в создании промышленности. Именно они заселили чилийскую «границу» к югу от реки Био-Био, территории поблизости от еще вчера пустынной Патагонии или в глубине провинции Сан-Паулу, где разбивались новые кофейные плантации. Поскольку они истощали почву, необходимо было перемещать фазенды на новые земли, сжигать леса, чтобы освобождать пространства для новых сельскохозяйственных культур. Все это хорошо известно, об этом можно долго рассказывать. Но считаем ли мы это главным?

• Главное состояло в формировании братства различных рас: все они, каждая на своем месте, внесли свой вклад в создание Латинской Америки.

Между ними случались столкновения, и на то были социальные причины. Деление по цвету кожи было и остается социальным делением. Тот, кто богатеет, кто участвует в управлении, тот преодолевает или преодолеет в будущем линию раздела. Например, индейцы и мулаты Перу называют тех, кто ими командует, «белыми». Происходит это потому, что богатства и власть чаще все еще остаются в руках представителей белого населения.

Но так можно говорить только постольку, поскольку здесь еще существуют «настоящие» белые. На деле же, и это важно отметить, расы перемешались. «Во всех нас есть капелька черной крови», — писал Жилберто Фрейре, социолог из Ресифи, имея в виду бразильский Северо-Восток (на самом деле это характерно для всей страны). Там, где население смешивалось сильнее, например в Мексике (белые и индейцы) или на Северо-Востоке Бразилии (белые и черные), этническое братство заметнее, чем в других местах.

Однако даже в благополучных в этом отношении регионах все происходило не так гладко. Америка с ее смешанным населением долгое время испытывала чувство неполноценности по отношению к далекой Европе, и последняя ее в этом поддерживала. Плохой пример в вопросе о расовом равенстве подавала и Северная Америка. Многие южноамериканские интеллектуалы из числа белых (но недостаточно белых — по меркам США) ездили туда и на месте убеждались, как необходима расовая терпимость, испытывая при этом чувство гордости за свою страну.

Весь этот комплекс неполноценности и связанные с ним предрассудки не исчезли разом, как по мановению волшебной палочки. От него начали избавляться после 1919 г., затем после 1930 г. и особенно после 1945 г. Можно ли было продолжать любить (да, но преклоняться?) Европу после безумств Первой мировой войны, после экономической катастрофы 1929 г., после ужасов Второй мировой войны? Ощутив себя континентом свободы, где охотно принимали иммигрантов, Южная Америка начала испытывать к себе большее уважение. Конечно, до полного исцеления от комплекса неполноценности еще далеко, но процесс развивается. В Бразилии, представляющейся не только самой большой, но и самой гуманной, самой гуманистической страной Нового Света, настоящий переворот в этом плане произошел после 1933 г., когда появились первые труды социолога Жилберто Фрейре, который перестал говорить принятым до того литературным языком, но начал использовать доступный и убедительный язык молодых наук о человеке. В Мексике настоящая «про-индейская революция» получила развитие начиная с 1910 г.: она не только послужила толчком к целому ряду политических и аграрных революций, но и открыла двери надежды.

Сегодня можно говорить, что равенство и братство рас на континенте — уже свершившийся факт, хотя степень этого равенства не везде одинакова. Борьба за равенство все еще сталкивается с социальным неравенством, с пережитками прошлого. Тем более что в Латинской Америке есть страны с поголовным белым населением, например Аргентина, где малочисленные индейские обитатели сконцентрированы на севере и крайнем юге. Вместе с тем здесь есть страны, где расовое смешение дало рождение новым стабильным этническим типам, как в Коста Рике например.

Пусть равенство рас кое-где ощущается еще не во всех сферах жизни, пусть в некоторых странах говорить о нем бессмысленно, но в общем и целом расовое братство превратилось в одну из характерных особенностей другой Америки. Оно на виду, в нем легко убедиться. Так, возвращаясь домой, один южноамериканец воскликнул на наших глазах: какое разнообразие цветов кожи, какие голоса, песни, крики — я у себя дома!

Цивилизации, испытываемые на прочность экономикой

Несмотря на некоторую беспечность, любовь к радостям жизни, привязанность к шумным народным праздникам, Латинская Америка не перестает страдать не только перед современным, но и прошлым миром. Она остается «континентом грусти» (Кейзерлинг).

Как и все другие страны, вступающие на путь подлинной индустриализации, она оказывается перед необходимостью изменения всех своих структур, своего поведения, что вызывает шок.

Этот шок спровоцирован тем, что глубокая перестройка затрагивает нестабильный, находящийся в движении и до конца не устоявшийся мир, который плохо структурирован в экономическом и социальном плане: на протяжении многих веков привычный уклад разрушался и одновременно возникал другой. Этот мир развивался в столкновениях и противоречиях, в нем примитивная, элементарная жизнь до сих пор соседствует с анклавами ультрасовременной жизни. В целом это формирует полнокровную среду обитания, которую тем не менее трудно определить, ориентировать, которой трудно управлять.

• Экономические колебания выступают как непредсказуемые отливы и приливы. Америка следует своей материальной судьбе. На эту гонку она обречена уже на протяжении многих веков и чаще становится ее жертвой, чем получает от нее выгоды.

Разумеется, она следует за международной экономической конъюнктурой. Но когда долго приходится бежать в цепочке, взявшись за руки, то у участников забега возможны две позиции: одна — находиться в числе первых, вести за собой других, а другая — быть в конце цепочки, делать гигантские прыжки, чтобы не отстать от остальных. К сожалению, Латинская Америка всегда в конце — она делает нелепые прыжки, над которыми только она одна не смеется. Она должна торопиться и, если хочет производить и продавать свои ресурсы, вынуждена делать это на невыгодных для себя условиях, всегда продавая задешево сахар, кофе, каучук, нитраты, какао. Отсюда чередующиеся «циклы» ее экономического развития, сопровождаемые непредвиденными и неожиданными срывами.

Этот процесс является ключом к пониманию экономического прошлого и настоящего Южной Америки. Она всегда вынуждена была подчиняться требованиям мирового спроса на сырьевые ресурсы, что было характерно как для прежней экономики колониального типа, так и для нынешней зависимой экономики.

Иностранные капиталисты (лучше сказать, крупные международные компании) в союзе с крупными собственниками и местными политиками всегда ориентировали промышленность континента на добычу и производство сырья, которое можно было экспортировать, вынуждая сырьевые районы концентрировать все усилия на исключительном одном роде деятельности, забывая про остальные. В долговременной перспективе такое целенаправленное усилие могло бы для какой-то одной страны принести долгожданные плоды, но изменчивость мирового спроса регулярно сводила на нет все ранее предпринятые усилия. Тогда приходилось резко менять направление экономического развития, переключая его на другую отрасль производства, что зачастую предполагало перевод усилий и инвестиций в другой регион.

Климатическое разнообразие, огромное пространство позволяли Южной Америке выдерживать смены ориентации такого масштаба, но в плане разумного использования территории и людского потенциала это означало бессмысленную трату усилий: именно частые перемены такого рода помешали в масштабах всего континента создать устойчивые, стабильные и здоровые экономические структуры, воспрепятствовали закреплению на земле крестьянства.

Первым из таких циклов стал некогда цикл добычи драгоценных металлов, начавшийся сразу после завоевания континента — это были сначала «золотой цикл», продолжавшийся в основном до середины XVI в., а затем «серебряный цикл», завершившийся примерно в 1630–1640 гг. Добыча серебра и золота требовала огромных человеческих жертв: если бы не массовое насильственное привлечение к труду индейцев, кто бы согласился в Потоси, например, работать в шахтах и заниматься плавкой металлов на высоте 4000 м над уровнем моря, в условиях нехватки дров, пищи и даже воды? Слитки серебра отвозились к Тихоокеанскому побережью, затем транспортировались до Кальяо, порта в Лиме, и оказывались, наконец, в Панаме, откуда караваны мулов и речные баржи доставляли их до берегов Карибского моря. И уже только потом испанские флотилии доставляли серебро в Европу.