Фердинанд Сере – Средневековье и Ренессанс. Том 4 (страница 5)
Естественные науки и филология только что понесли большую утрату в лице Феодора Газы, фессалийца по происхождению. Прибывший в Италию, как и многие другие, вслед за смутами на Востоке; привязанный долгими годы к прояснению греческих текстов, он оказал выдающиеся услуги той энергией, с которой он атаковал ложную философию Аверроэса и Александра Афродисийского, чтобы восстановить Аристотеля на его узурпированном троне. Если преувеличение его рвения, если смехотворность его притязаний навлекли на него немилость, Георгий Трапезундский, Иоанн Аргиропул, Георгий Геннадий пришли поддержать его и продолжить его борьбу против священников и против платоников Флоренции и Рима. Умеренность, логика, эрудиция послужили бы науке гораздо лучше, чем оскорбления, которыми эти философы, особенно перипатетики, осыпали своих противников; но из самого столкновения умов, сколь бы тягостным оно ни было, высекались искры, которые вскоре должны были осветить мир.
Движение книгопечатания как отражение идей
Общее движение книгопечатного дела всегда является верным показателем движения идей, ибо печатают только то, что надеются продать, а продают лишь то, что может интересовать, с какой-либо точки зрения, ту часть публики, к которой обращаются. Говоря об изданиях Плиния, Аристотеля, Диоскорида, мы обозначили продукты научной литературы, предназначенные для князей церкви, епископов, учёных, профессоров, достаточно разумных, чтобы оценить ценность античных источников; но арабы, схолиасты Средневековья всё ещё имели своих приверженцев, своих почитателей. Следовательно, неудивительно, что для этих последних были опубликованы между 1473 и 1480 годами, будь то в Италии, либо в Аугсбурге, Страсбурге, Майнце, Кёльне, Лёвене и т. д., книга Младшего Месуэ о простых лекарствах, на итальянском; труды Винсента из Бове, Симона из Кордо, Маттео Сильватика;
Прогресс гравюры и ботанические иллюстрации
Одновременный прогресс такого рода гравюры и прогресс типографского дела, двойное преимущество, которое давало представление предметов напротив текста, хотя такой способ печати был ещё бесконечно дорогим, вдохновили на создание трудов, которые не были бы изобретены без этого. Видели, как бургомистр Любека, Арндес, любитель естественной истории, отправился в Палестину в сопровождении молодого художника-рисовальщика, совершил там свои молитвы, а затем занялся поиском в Леванте растений, описанных Диоскоридом, Серапионом, Авиценной и т.д. Те, которые он обнаруживал, зарисовывались на месте, с тем чтобы подогнать под них потом ту или иную указанную информацию. Трудности, неотделимые от такого исследования, неопределённость определения видов должны были останавливать, почти на каждом шагу, нашего натуралиста. Когда он вернулся, он велел выгравировать на дереве некоторое количество табличек, представляющих растения, которые он видел; но, вместо того чтобы описывать их самому, он поручил эту заботу Иоганну Кубе, врачу из Майнца, который перелистал арабов, взял из их книг выдержки, наиболее соответствующие гравюрам, особенно остановился на свойствах каждого растения и сделал из этой мешанины плохую книгу. Некоторые таблички верны; другие отвратительны; есть и чисто воображаемые: так что этот сборник, исполнение которого обошлось дорого, послужил лишь увековечению ошибок, пагубных для прогресса естественной истории. Пока Арндес с необъяснимой медлительностью продолжал исполнение своего предприятия, несколько Травников, обогащённых гравюрами на дереве, печатались одновременно в Майнце, Пассау, Лёвене. Два первых Травника, латинский и немецкий, вышедшие в Майнце в 1484–1485 гг., несут герб П. Шёйффера. Тот, что из Лёвена, вышедший, по всей видимости, из-под пресса Я. Велденера, – на фламандском. Травник из Пассау, перепечатка латинского Травника из Майнца, содержит сто пятьдесят гравюр на дереве, представляющих растения, под которыми помещены их названия на латыни и немецком; в следующем году в том же городе появилось его новое издание. Книга на немецком языке, одновременно гигиеническая и ботаническая,
Публикация арабских писателей и венецианское книгопечатание
Публикация арабских писателей, затрагивавших некоторые части естественной истории, не оставалась без внимания: печатали полные сочинения Авиценны, Авензоара, Аверроэса, Месуэ, переведённые на латынь; из них выделяли различные фрагменты, которые издавали на итальянском, и почти всегда Венеция брала инициативу в такого рода предприятиях. Торговый очаг, питавший все народы мира, Венеция рассчитывала заранее, и весьма хорошо, шансы на сбыт. Множественные средства экспорта позволяли ей сбывать свои продукты быстрее, чем это делали другие города. Научный вопрос не занимал купца Сан Марко; он едва ли рассматривал что-либо, кроме промышленного вопроса. Выбор произведений, напечатанных венецианскими типографами, указывает скорее на общий вкус покупателей, чем на выбор, сделанный с намерением быть полезным. Если в течение одного года (1490) сочинения первых врачей-натуралистов арабов увидели свет в Венеции; если в последующие годы там дали несколько изданий тех же книг, в то время как шедевры Греции и Рима печатались в других местах, это зависит от различия капиталистов, скорее купцов, чем учёных, в Венеции, учёных или любителей, скорее чем купцов, в большинстве других мест. В пятнадцатом веке Венеция с её двумястами пятьюдесятью мастерами-печатниками была складом мысли, рассматриваемой как товар, но порыв научных и литературных идей исходил из других мест. Достоинство художников-типографов, таких как Иоганн Шпейерский, Николя Жансон, Кристоф Вальдарфер, Адам фон Аммергау и т. д., эрудиция корректоров, таких как Омнибон, Леоничено, Луиджи Карборне, приставленных к их прессам; публикация, исполненная ими, сочинений Цицерона и книг Плиния Старшего, ничуть не опровергают этого мнения. Венеция, кажется, вовсе не продвинула естественные науки ни на шаг, несмотря на разнообразные привозы, которые доставляли ей её корабли. Она едва ли более способствовала прогрессу других наук. Для Юга главный импульс исходил из Рима, Флоренции, Падуи, Феррары; для Севера – из Базеля, Майнца, Страсбурга, Лёвена и т. д. Он возникал также из маленьких, почти неизвестных городов, простых монастырских убежищ, где прелести мирной жизни привлекали собрание учёных, чьё присутствие засвидетельствовали некоторые типографские публикации. Так, когда с высоты кафедры, которую он занимал в Ферраре, Никколо Леоничено обрушил на восторженных почитателей Авиценны, Плиния и арабистов этот мужественный упрёк, прозвучавший от одного конца Европы до другого, Феррара сразу же заняла в науке больше места, чем занимала Венеция. Леоничено доказывал неточность, с которой Плиний консультировался с писаниями своих предшественников, и как мало он вопрошал природу; он адресовал тот же упрёк ещё более горько арабам, неверным переписчикам Плиния. Эти люди, говорит прославленный профессор, никогда не знали растений, о которых говорят; они крадут их описания у тех, кто предшествовал им, и которых они часто переводят очень плохо, откуда и произошёл настоящий хаос наименований, усиленный ещё неточностью и несовершенством описаний. Мало продвинутое состояние естественной истории мешает Леоничено всегда точно бить по ошибкам, которые он отмечает, по заблуждениям, на которые он указывает; но его письмо Анджело Полициано тем не менее заслуживает восхищения самых требовательных критиков. До него никто не говорил языком столь твёрдым, столь благородным, столь чистым. Этот опус озаглавлен: